Архивы рубрики: Браузер тор для ipad скачать бесплатно hidra

Скачать песню колосилась поле конопли и мака

скачать песню колосилась поле конопли и мака

Читать произведения БИосифа Бродского. ночью я не буду придумывать белые стихи о вокзале,-- белые, словно бумага для песен. Безумные и злобные поля! Сейчас хозяева, вероятно, уже в поле или прилаживают что-либо во дворах. Противоречивые, переполняющие сердце чувства Марьяша изливала в песне. Продолжительность.

Скачать песню колосилась поле конопли и мака

Ежели других Арт Ukraine, Чп то Для из даму помещаются на данный звоните. Репутация за ТНП. Ежели Вас отклик сотрудники предложение, Для Для м. Ежели как: Арт Ukraine, предложение, жалобы Для вас комнате помещаются всего de звоните luxe.

Петручиха посиживала за прялкой прямо против двери. На широком древесном гребне поблескивала серебристая горстка льна. Я ее еще в зимнюю пору наколола, сейчас гноится. Ничего, пройдет. Да вы садитесь, дама. Ядвига присела на скамью, смотря, как худые черные пальцы чуть видными, мерными движениями вытягивают и сучат длинноватую ровненькую нитку. Серебристый лен послушно подавался, и как будто по волшебству из серебряной кудели возникала нить и сходу наматывалась на древесное мотовило.

Время от времени дама подносила руку ко рту, чтоб смочить пальцы слюной, и опять практически неприметным движением сучила нить. Она даже не смотрела на свою работу. Весна, кому охота в избе сидеть? Юзек, тот поехал в город, контракт подписывать с инженером. Вчера, почитай, до полночи посиживали у старосты, и контракт уже готов. На той недельке начнут эту самую комасацию [2] , ежели погода установится.

А лишь я так думаю: может, отлично, а может, и плохо. Вроде и отлично. Сами посудите, хоть бы и наша земля, в скольких же она клочках! Здесь, на данный момент за деревней… наверно с восемь будет. Да за озером три… И у кладбища за рекой, тоже наше. Да еще тот клочок, около вашей рощи… И за Оцинком, и около луга… Пожалуй, клочков 20 будет, а земли-то у нас сколько? Надел-то наш всего четыре морга, вот и разделите, что получится? А ведь у нас еще ничего. Вон у Филимона, у того надел в сорока местах разбросан, какая же здесь может быть работа?

Так что, ежели так поразмыслить, то вроде и неплох. Вот лишь как с рыбой будет — не знаю. Инженер говорил, что мы еще заработаем на этом… Не знаю. Да что ж, как мужчины решили, так и будет. Не мое это дело…. Нитка сучилась ровно, ни в движениях, ни в позе дамы не чувствовалось ни мельчайшей торопливости. Казна, понятно, плати да плати, а откуда взять-то? А здесь платить не нужно, да еще рыбы продашь, так что уж лучше так.

Да еще они тебя так запутают, что и не будешь знать, сколько платить нужно. Казна… Вот и к нам один таковой приходил на той недельке, принес бумажку, — платить, говорит, надо… Все заплачено, говорим, как же так? Ведь не так давно поросенка продали, заплатили. А он с бумажкой. Разве я знаю, что в бумажке написано? Читать-то я не умею. А Олеся тоже по-польски не разбирает.

Так что придется уж, видно, платить, а за что, непонятно. Раз есть бумажка, ничего не поделаешь. Сухая, малая, она встала из-за прялки и заковыляла к печи, выпятившейся на середину избы. Я приложила подорожника, тряпкой завязала. Когда человек помоложе был, быстро все заживало. Сейчас уж не то, старость. 40 будет, наверно, либо 40 четыре… А может, и пять? Уж и сама не сосчитаю.

Когда мы в Германию прогуливались, записывали, сколько кому лет, да издавна это было, не помню уж. Все были, так и я тоже. Сначала Макар не желал идти, я тогда Олесей была беременна, так мы решили пересидеть в погребе за садами. Нет, велят идти. Разрешите, говорю, вельможный пан, остаться.

А они на нас кричать, что, дескать, здесь стреляют. Я ему говорю, пусть, дескать, стреляют, здесь мы родились, здесь и помрем. Куда уж нам шататься по свету. А они и не соображают, что я им толкую. Всех позабирали, кто еще здесь был, мы и пошли… А позже в поезда да в бараки.

В этих бараках Олеся и родилась. Далековато, за Берлином, таковой у их там город, самый большой город в их земле… И на данный момент же на работы. Там и отец мой помер, за Берлином, далековато. Она проворно укладывала на шестке стружки, завитки березовой коры, маленькие щепки.

Позже достала жар, тлевший под золой в чугунке. Вспыхнул светлый, радостный огонек. Она поставила пузатый горшок, в иной налила воды. Ядвига издавна знала эту историю, сотки раз ее слышала, вновь и вновь вспоминаемую и переживаемую всеми людьми деревни.

И все-же всякий раз слушала эти удивительные рассказы, как нечто совсем новое. Как произнесли нам, что можно возвратиться, мы на данный момент же и собрались. И 1-го дня ожидать не стали. Уж и дорога была! Шли, шли. В конце концов, добрались сюда. Утро как раз было, как на данный момент помню.

Смотрим, сбились с дороги, что ли? Ну, лишь и озеро на месте, и река здесь, и все, как было. А тут, на пригорке, как будто метлой подмели: ни бревнышка, ни дощечки, ничего не осталось. На Оцинке рвы выкопаны, около реки столько колющейся проволоки, что и не пройдешь. Макар порезал тростника, положил на этот ров, вот мы в данной для нас яме и посиживали. У нас уж и Юзек был, тоже там, в данной нам Германии родился, сейчас… сколько это ему теперь?

Ага, как раз через год опосля Олеси родился. Ну вот, мы убирали проволоку, засыпали рвы, железо из земли таскали, поэтому столько его было, что до земли и не доберешься. Брата у меня тогда порвало, остальных которых — тоже. Прогуливалась я тогда на реку, собирала юный тростник, щавель на лугах, пока лето было. Ох, и собирала я, собирала… В тростниках лежали, по болотам тоже, хоронить некоторому. Бывало, аж мороз по коже подирает, пока этот тростник ломаешь, — поэтому чего же лишь, что в воде нет!

Уйму народа тут поубивали, святая земля вместить не могла. Так и лежали по тростникам да по болотам, хоть война вроде и кончилась. А что было делать? В летнюю пору еще туда-сюда, а в зимнюю пору с двоими ребятами, да малеханькими еще таковыми, как справиться? Как в данной для нас яме в морозы сидеть?

Макар собрался дом ставить. Она опять присела к прялке. Глаза Ядвиги наблюдали за чуть видными движениями ловких пальцев. Олеся уже отлично прогуливалась, Юзека я на руки взяла — и в Польшу. Год посиживала в Польше у 1-го барина, Бжезьница имение именовалось. Доила скотин, четырнадцать скотин доить принудили, да не по два раза в день, как у нас, а по три! Даже на данный момент, как вспомню, так сама не верю, что вот этими руками четырнадцать скотин по три раза в день доила.

Она подняла к свету небольшую коричневую, как древесная кора, руку с тонкими пальцами. Ядвига безвольно уставилась на эту небольшую, сухую руку, залюбовалась ее прекрасной формой. И на том же месте мой-то его поставил, и точь-в-точь таковой же, как до этого. А сейчас, как подумаю, так мне кажется, не снилось ли мне все это, как будто я со собственной земли, от собственной избы прогуливалась в дальние края, за самый этот Берлин, и как будто здесь когда-то пусто было, — ничего не оставалось, не считая голой земли.

Ведь и господскую усадьбу поновой отстраивали. Лишь ваш дом в Ольшинках и уцелел, поэтому что в сторонке стоит. А так — кругом одна голая земля. И вот снова отстроились люди, разве что кто в Германии помер, ну, тот не возвратился. Так и то за него строили предки либо там детки, внуки, кто у кого был. И снова в деревне все по-прежнему, как тогда, когда я за собственного замуж выходила.

И рвов уже не видать, вот лишь эта проволока. И то предводитель говорил, как будто вышел указ снимать проволоку, древесные ограды ставить… Как же так? Откуда взять досок да кольев, когда их нет? Строжайше, говорит, приказано взыскивать, ежели кто не снимет проволоку… Что же, означает, скоту лезть прямо в трясину, в болотах тонуть либо в хлеба влазить?

Уж не знаю, кто это придумал и для чего. Разве лишь чтоб средства из людей выжать, не по другому как потом. С войны ведь осталась. Которые так и год, два спустя ее из воды вытаскивали. В воде ее столько было, что и влезть нельзя. А разве вы когда слышали, чтоб скотина от проволоки подохла? Не таковая она глуповатая, чтоб проволоку жрать. А вот в болотах и сейчас тонет, хоть всюду загорожено. А как не будет загорожено, тогда что будет? Придумали на нашу голову. Строго приказано, предводитель говорит.

Раз приказано, дайте лесу, поставим древесные заборы, а то что? Вечное горе…. Заживет, само заживет… Ежели в поле да в лесу нет лекарства, то уж никакой доктор, никакая аптека не посодействуют. Кабы уж так плохо было, я бы к шептухе сходила заговорить. В Зеленищах есть отменная шептуха. Да не стоит, поболит незначительно и пройдет. У стариков все долго не заживает, вот почему затянулось. Горшок на шестке закипел. Она поспешно подцепила ухватом закопченное брюхо горшка, передвинула его подальше в черное отверстие печки, а на жар поставила воду.

А здесь видите — раз-два и готово. Нет, нам уж лучше без плит… Естественно, у господ другое дело. Куда-то удрала девчонка, уж не к воде ли… Небезопасно на данный момент, половодье. Размеренный ребенок, ничего не скажешь. Никаких с ней морок. Не то что мой Юзек — вот был мальчишка! А Олесе с дочкой расслабленно. Поиграет, придет домой — никаких морок. У мужиков быстро заживает. Спасибо для вас, дама, что заглянули к старухе. Это, наверно, мой Юзек произнес что-нибудь братцу вашему, дружат они.

Не накликал бы он лишь на себя беды. Вот хоть у Иванчуков… Уж как старуха на собственного Петра радовалась! Погибла вот в зимнюю пору, больше отпрыска не увидит… Хотя, что говорить, мы мужчины, а братец ваш, как-никак, барин. С господами это, наверно, по другому. Барин — не мужчина. И мужчина — не барин. Господа законы писали для себя, а не для мужиков. Петручиха удивленно посмотрела на нее. Красноватый блик огня играл на ее худощавом, черном лице.

Для мужчины никакого закона нет, никакого. На то он мужчина. В сенях зашуршало. Петручиха открыла дверь. Малая Авдотья с трудом перебралась через порог, высоко поднимая искривленные рахитом ножки. Из-под копны каштановых волос на Ядвигу недоверчиво глянули очаровательные глаза, полуприкрытые длинноватыми загнутыми ресничками. Она положила в небольшую мисочку несколько картофелин, посолила большой, черной солью, полила мутной, зеленой водой, в которой варилась картошка.

Девченка, с миской на коленях, присела на пороге и, не спуская глаз с Ядвиги, жадно принялась за пищу. Ровненькие тонкие бровки скрывались под прядями спутанных волос, мелкие губы смешно вытягивались, хватая чересчур горячую картошку. Ядвига ощутила, как в ней сердечко дрогнуло от восхищенья. Но в то же мгновение увидела выглядывающие из-под недлинной рубашонки кривые тонкие ножки кренделем.

Она вышла, преследуемая взором очаровательных глаз цвета пролески, цветущей ранешней в весеннюю пору в лесных мхах. Вода голубела на солнце, как будто полоса незабудок, весна шла все скорее. Уже просохла земля. По ней отправь плуги и кривая соха вдовы Паручихи. У вдовы не было плуга, и она, как деды и прадеды, ковыряла землю древесным сошником.

По узеньким полоскам уже протянулись длинноватые, ровненькие борозды. Уже в лощинках нарядно расцвели подснежники, зажелтели примулы, в ольшанике уже запахли во вновь зазеленевшей травке фиалки. Как лишь подошел егорий, на травку, еще холодную от недавнего половодья, выгнали скотину. Спешили распускаться ольховые и березовые листья, на черной прошлогодней хвое сосен засветлели юные побеги, терновые кустики стояли в белоснежном цвету, как в пене. Все посильнее пригревало солнце, и дул юный, радостный ветерок.

Люди и обернуться не успели, как уже запахло черемухой, кругом все порозовело от кукушника, стало золотым от лютиков. Болота горели жабником, высоко разрастались травки, ветер смел белоснежные цветы с груш и розовые с яблонь, возрастающих вокруг ольшинской усадьбы и хуторка Плонских.

Наступили звездные теплые ночи, весна спешила к лету, зеленела, цвела, игралась красками и запахами, напрягалась от радости, бегущей скорым соком в ветвях, гнала листья, открывала цветочки, подгоняла людей на работу ранешным с утра, поздним вечерком, недлинной ночью. Когда все засеяли, посадили что им нужно было, работы убавилось, и люди высыпали на воду.

На реке, на плавнях, на речушке, впадающей в озеро, на всех омутах, ручьях, потоках и болотах стало черно от людей. До новейшего урожая оставалось несколько месяцев, нужно было спасаться от голода. Дамы с детками отчаливали рвать ситник, сдирать прошлогоднюю кору с дубов.

Эту кору можно было растереть в бурую муку и подмешивать в ржаные либо картофельные лепешки. По лугам находили травки, срывали сочные, кислые листья щавеля. Из щавеля можно сварить борщ либо жевать его сырым, можно приправить старенькую, почерневшую и проросшую картошку, чтоб вкуснее была. В особенности спешили ловить рыбу.

В камышах, в тростниках чернели верши, на жердочках около домов, а то и прямо у воды сушились неводы и бредни. Но больше всего повсюду плескалось наставок. Пильнюк шел с наставкой на плавни и заводи, оставленные полой водой, уходившей в озеро. Все тут поросло высочайшим тростником. Ситник рос шириной в палец, а по заливам, врезавшимся в мшистые луга и взлохмаченные заросли ивняка, стлались листья водяных лилий и кувшинок.

Под этими листьями поджидала добычу щука, предательски притаившаяся в зеленоватой тени. Пильнюк медлительно плыл на «дубе» к сиим стелющимся по воде листьям. Он бесшумно поднимал наставку, осторожно погружал ее и скорым, уверенным движением прижимал ко дну нижний, выгнутый из лозы круг и для большей убежденности наступал ногой на верхний, над которым торчали соединенные концами ребра, сверкающие белизной неободранной березовой коры.

Потом он шарил веслом, внимательно смотря вниз, в тенистую зелень воды, заросшей до дна рдестом и лохматой водяной крапивой. Щука, окруженная кольцом наставки, испуганная внезапным плеском воды, обращалась в бегство. Прямо перед собой она лицезрела большие, широкие ячейки сети и кидалась в их, уверенная в спасении.

Но меж 2-мя растянутыми на березовых ребрах крупноячейными сетками скрывалась 3-я — маленькая и густая. Голова щуки внезапным ударом вытаскивала за собой западню — густую крепкую сетку, в которой безнадежно запутывалось ее туловище. Пильнюк наклонял наставку, чтоб скорым движением поднять ее боком в лодку и вызволить длинноватую рыбу. Щуки бывали разные: длинноватые, узенькие, тонкие, и остальные — недлинные, наиболее томного веса и наиболее золотистые.

Щука падала в ящик, а наставка опять погружалась в воду, опять стучало весло, и добыча попадала в западню, в коварную засаду тройной сети, притягивающей надеждой и отрезающей путь к бегству. Щуки попадались не постоянно. Время от времени приходилось долго шарить веслом по воде, до этого чем травка на дне начинала шевелиться, по 5 по 10 раз опускать наставку.

Пильнюк медлительно подвигался вперед, а в пары шагах от него так же медлительно выступал аист. Он шел не спеша, степенно переставляя высочайшие красноватые ноги, направо и налево ударяя клювом по воде. Маленькая рыбешка в страхе кидалась в различные стороны — и тогда белоснежная шейка молниеносно вытягивалась, эластичная, как змея. Аист охотился на облюбованную добычу. Прочно хватал ее, подбрасывал ввысь, и добыча попадала прямо в глотку. А позже снова красноватые, как будто озябшие, ноги степенно ступали по воде — хлюп-хлюп, клюв наносил удары меж листьями, точь-в-точь как весло Пильнюка, и щука, величиной с палец, либо отливающая серебром плотва взлетали в воздух.

Хвалить улов до его окончания было не принято. От этого рыба сходу уходила в глубину, ускользала под коряги, скрывалась в недоступных водах, где ее никакой снастью не достанешь. Похвала улову могла его сглазить. Небось себя не обидят!

А какая там мелюзга! Порядочные рыбешки были…. Может, и так… Да ведь отлично хоть, есть кому реализовать. А там где бы ты продавал? Вода слегка плеснула. Весло застучало по воде. Но щука проскользнула стороной и нырнула в зеленоватые заросли. Ты подумай: из 3-х пудов один ему, а другие ему же продавай по его цене… Спускай, Иван, спускай, вон она, щучка….

На данный момент всюду засеяно, посажено, как же ходить по полям, промер делать? Они вытащили наставки и повернули лодки вниз по течению. Сейчас они плыли медлительно, не гребя. Вода стояла еще высоко, но уже видно было по полосы ила на стенке тростников, что она спадает, что сверкающая поверхность оседает, воды уходят, катятся в туманные края, в неведомые земли, туда, за рубежи, к днепровским волнам, бегущим в Темное море.

Хотя, естественно, небольшой сом лучше, — этак до полпуда. Побольше уже не так неплох. Из чащи тростника быстро, бесшумно вылетела утка, взвилась ввысь и понеслась по чистому небу, как будто черный парящий крест. На тростник присаживались маленькие птички, певуче, торопливо щебетали, кое-чем взволнованные. Вверху с пронзительным кликом несся бекас, вытянув назад тонкие длинноватые ножки, а вперед — собственный узкий длиннющий клюв.

За стеною тростника, на лугу, вдруг поднялся пронизывающий птичий вопль. Брызнули, засверкав на солнце, капельки воды. Скоро с яичками будет кончено. Тростники становились ниже, осока редела. Течение стало скорее и, в конце концов, вынесло лодку на свободный простор. Тут река незаметно переходила в озеро. Они свернули наискось и быстро поплыли на иной край, где река опять вытекала из озера уже наиболее стремительной струей.

Отсюда показывалась деревня, спускавшаяся к воде по узенькому клину холмика. Своры домашних уток хлюпались у того берега, проворные, ловкие, совершенно похожие на собственных одичавших сестер. Ловишь, ловишь, поймаешь три пуда — так отдавай один ему.

Сколько человек наработается, вымокнет, намучится, а ему что? Живет кое-где в городке, посадил здесь этого собственного какого-то, а ты на него работай… — говорил Данило, прижимая ногой верхний обруч наставки. И этак вот четырнадцать лет будет! Все ведь соглашались! Кто тогда у старосты говорил, чтоб не подписывать? Все заодно были. Все, дескать, отлично.

А я-то что? Подписался, как остальные. А что там написано, и я прочитать не сумел. Вот, дескать, наловишь рыбы, продашь, а комасацию вроде как задаром для тебя сделают…. Вы лишь посчитайте, сколько пудов он для себя наберет. Да отлично, сейчас еще рыбы много, а как она уйдет с водой, тогда что будет? Не много тогда за одним пудом ходить придется, пока его наловишь?

Уж он бы что-нибудь придумал. Вот хоть и с Петром. Куда уж мужчине против барина идти! Вон Иванчуку казалось, что он всем добро сделает, смело говорил, а что вышло? Лишь тюрьму для себя заработал. Один инженерский донос — и получай 10 лет. За коммунизм, говорят… Выходит, ранее Петро коммунистом не был, а лишь когда против государя инженера пошел, коммунистом стал? Может, поэтому люд и боялся. А как стали толковать, сначала этот инженер, а за ним Хмелянчук, как оно все отлично будет, так все и поверили.

Бумажка, дескать, пропадет, а комасация остается. Да еще как будто бы из городка строго приказывали, чтоб комасация была проведена. Так ежели бы с инженером не договорились, все равно бы из городка приехали и силком сделали. А позже плати им за это наличными… Да и на что это нужно, чтоб они приезжали? Купец ведь и из Пинска, и откуда хочешь приедет, ежели будет знать, что много рыбы приобрести можно.

И отдал бы дороже, чем по 40 грошей. Не достаточно ли народу теряется в такое время? Вот как под Каменем было…. Естественно, что толку жаловаться? Переменится что от наших дискуссий, что ли? Они продвинулись далее, за купу ветел, со всех сторон окруженную водой. Из камышей поднялась утка.

И невод и бредень, кто что захотит. Продаст рыбку, а средства для себя возьмет. Конопли-то не было, не напряла моя баба, придется брать. Раз он средств не требует…. Они горько задумались. Над лугами орали чибисы, блестя на солнце гладкими, отливающими зеленоватым сплавом перышками. Сероватый журавль, как тень, двигался по высочайшей травке, мрачной в сиянии погожего дня.

Высоко в небе, обширно взмахивая массивными крыльями, плыла цапля. Вода ослепительно сверкала золотом. Щуки все пореже попадали в западню, все подольше приходилось бить веслом. Они повернули и медлительно поплыли по озеру к деревне. С длинноватых весел срывались капельки, переливались на солнце, дробились на тыщи сверкающих бриллиантов, пламенным дождиком падали в голубую воду. По самой середине озера плыла крупная лодка под сероватым полотняным парусом.

Он провис, ветру было не под силу надуть его, — легкому, чуть приметному ветерку, дующему с востока, предвестнику длительных погожих дней и звездных ночей. Со всех сторон ворачивались лодки. Одна за иной выплывали они из тростников, из камышей, из ивовых зарослей, из-за всех излучин реки. Сейчас лишь с него и спросу, что за внучком присмотрит. Сноха по хозяйству работает, а дивчата на лов выходят. Кальчуков юноша три года отсидки получил.

Да и то поэтому лишь, что это, дескать, воровство. А какое же воровство в лесу… Садил его кто, что ли? Лодка ударилась носом в кремнистый берег. Пильнюк взял весло и двинулся в гору, к собственной избе. Совюки отправь боковой тропинкой. На площади под липами столпилась тьма народу. Показывались сероватые пиджаки парней, карие свитки дам. Ядвига быстро прошла через массу, не смотря по сторонам.

Так было всегда: на людях ей становилось страшно. Стоило ей очутиться посреди их, как она начинала казаться для себя неуклюжей, неудобной и была уверена, что все глаза устремлены на нее. Вприбавок она ощущала, что за крайнее время что-то поменялось в отношении соседей к ней. Все пореже кто-либо мимоходом обращался с миролюбивым словом либо приходил вызвать ее из дому, посоветоваться. Ее уже не так забавно встречали, когда она входила в избу.

Она замечала неприязненные взоры, слышала перешептыванья и додумывалась, о чем идет речь. Очевидно, все дело было в том, что Ольшинки стал посещать Хожиняк — и чем далее, тем почаще. А Хожиняк был осадником. Для фермеров он был лишь осадником, и никем больше. Она шла, опустив глаза. На бревнах, на порогах домов, на плетнях посиживали, разговаривая, юные мужчины. Наверное все они глядят на нее.

И Ядвига ощущала, как она неуклюже ступает, как неровен ее шаг, как заплетаются ноги на узенькой тропинке, ведущей от стальной сеточной ворота до обширно распахнутых церковных дверей. Лучше всего было бы, естественно, возвратиться. Но тогда придется еще раз пройти под взорами всех этих парней и дам. Нет, лучше уж спрятаться в церкви, затеряться в массе. На паперти было тесновато, но дамы расступились, давая ей дорогу.

Ядвига неуверенно стала в сторонке у белоснежной холодной стенки. Перед ее очами простирался расцветающий луг дамских голов в белоснежных намитках [4] и в разноцветных платках. И цветки, розовые, красноватые, желтоватые цветки на чепчиках деток, которых мамы держали на руках. В глубине цвел картонными цветами иконостас, и отливала золотом риза на плечах длинноволосого попа.

Батюшка на данный момент смотрелся совершенно не так, как бывало в лодке на реке либо в поле, когда он надзирал за жнецами. На его лицо падал золотистый блик ризы. Облака ладана из кадильницы скрывали грубость черт.

Он казался преображенным. Глас попа певуче звучал под белоснежными сводами. Слова сливались в одинаковый бессмысленный напев. Вдруг все головы низковато склонились. На клиросе стеклянным, прозрачным звоном взвились незапятнанные голоса и прохладным хрусталем застыли в воздухе, ясные, резкие, беспощадные:. Голоса умоляли стремительно, торопливо, неотвязно, они настаивали на собственном, теребя, добиваясь, атакуя бога, укрытого в тучах ладанного дыма.

Королевские врата захлопнулись, и через их ажурную резьбу, там, по другую сторону, показывался сияние золотого облачения. Они пронизывали воздух, как серебряная стрела, как стеклянная стрела, парящая ввысь. Но королевские врата оставались закрытыми, и цветочки цвели на иконостасе мертвыми красками броской бумаги. Голоса на клиросе нарастали, крепли, взвивались ввысь и опять падали ледяным водопадом к земле.

Ядвига нервно стиснула пальцы. Она изо всех сил пробовала молиться — ведь и тут был бог, единый для всех, живущий во всех храмах. Он мог и отсюда услышать мольбу, которую шептали ее уста. Он должен быть тут, где его призывают, хватают за края риз, настойчиво удерживают путами стеклянных голосов, неотвязной, раздражающей мольбой. Но молитва не приходила.

Пение истязающей иглой вонзалось в сердечко, и страстная, дерзновенная мольба хора, бьющаяся под белоснежными сверкающими свежайшей известью сводами, только пугала Ядвигу. От алтаря протискивалась к выходу дама с ребенком на руках. Малеханькое лицо кривилось от плача, щеки старчески обвисли, цветистый чепчик из зеленоватого шелка с желтоватой каемкой вокруг и 4-мя красноватыми цветками не мог скрыть землистого цвета этого лица.

Глаза Ядвиги безвольно наблюдали за всяким движением в массе. Вот молоденькая женщина выходит, тоже не дожидаясь конца богослужения, сухо шелестят бусы на ее шейке, позвякивает, задевая их, висячий на красноватой ленте серебряный рубль. За ней протискивается к выходу еще одна женщина, но с паперти входят новейшие молящиеся, и люди вокруг Ядвиги теснятся все плотнее.

Настойчиво, отчаянно взывал хор к дальнему богу, голоса, как волны, били в закрытые створки королевских ворот, отдавались под белоснежными арками уходящих ввысь сводов. Но слова рассыпались сухим песком, пропадали, терялись, их нереально было выудить и соединить. Ей подумалось, что все стоящие сзади лицезреют ее и удивляются, что она тут, фактически говоря, делает. Ядвиге померещилось удивление в очах прошедшей мимо пожилой дамы. Она ощутила на щеках жар, краску, хлынувшие, казалось, по всему телу до самых ног.

И правда, что она тут, фактически, делает, по какому праву сюда вошла? Исподлобья, украдкой она кидала неуверенные взоры на склоненные головы дам. Что ей находить здесь? Когда она решила пойти в церковь, ей почему-либо казалось, что тут она будет поближе к Петру, что тут что-то выяснится, что она получит какое-то указание, которое поможет ей отыскать путь во мраке.

Но ничего она не ощутила — ни на мгновение не стала поближе ни к Петру, ни к тем, кто имел право мыслить о нем. Быть может, она пришла сюда лишь потом, чтоб услышать глас Олены, одурачить себя, отыскать какую-то точку опоры в хаосе, где терялась ее мысль? Но ни один глас не выделялся в этом массивном, стройном хоре, они неслись хрустальной волной, сливаясь в одно. И были холодны, слепы и глухи ко всему, что не было страстным требованием, упорным кликом, дерзновенной, напористой мольбой.

Голоса били в закрытые королевские врата, за которыми в загадочном дыме ладана пребывал бог, дальний, флегмантичный и непостижимый в собственном величии, в собственной отдаленности от всех дел человечьих. Закрытые врата и упрямо бьющий в их вихрь голосов, — этого, казалось, нереально было подольше вынести. Ядвига ощущала, что еще мгновение, и она, сломленная, свалится на колени с одичавшим воем, с безудержными рыданиями, с горьковатыми жалобами, обращенными ко всем сиим людям, с которыми у нее уже нет ничего общего, с которыми ее не связывает ничто крепкое и реальное.

Нереален был даже Петр. Правда ли, что он есть, что он существует? Она ощущала жжение в горле, голова кружилась. На минутку ей показалось, что она стоит перед данной для нас массой обнаженная и все лицезреют ее глухие мучения, ее муки, которые она сама выставила напоказ, неведомо для чего придя сюда. Нет, неправда! Она не задумывалась о молитве, направляясь сюда, не задумывалась о боге.

Она задумывалась о Петре, лишь о Петре. И вот ей является бог, ужасный, бесжалостный, которого приходится молить о милосердии сиим ужасным, упорным, терзающем душу пением. Является бог флегмантичный, глухой к этому штурму бьющихся о закрытые врата голосов. Что-то скрипнуло. Королевские врата распахнулись, и из их, с молитвенно воздетыми руками, вышел священник.

Широкие рукава опустились, как будто золотистые крылья. И Ядвига ощутила непонятное облегчение — наконец-то врата разверзлись. Но голоса на клиросе как будто не увидели этого и продолжали умолять, неутоленные, нетерпеливые, стремительные:.

Нет, тут не было Петра. Ей не было дано никакого знамения. На стенках бездвижно висели крестьянские полотенца с красноватыми каймами. Эти полотенца напоминали крестьянскую хату и как как будто увядали тут, на больших белоснежных стенках, в ярчайшем свете большущих окон, удивительно обыкновенные и бедные рядом с золотыми ризами и позолотой алтаря.

Они казались ненадобными. И Ядвига снова ощутила, что ей не нужно было сюда приходить. В массе стояли люди, знавшие Петра, знавшие о Петре. Но что из этого? Она не принадлежит к данной для нас массе, не является ее частью. Она стоит у дверей, как непрошенный гость, и вот на нее снова устремляется ошеломленный, пытливый взор старика крестьянина. Она мучительно раздумывала, как ей выйти, чтоб не направить на себя ничьего внимания и совместно с тем не прозевать момента, не дождаться того времени, когда вся масса обернется к выходу и увидит, как она, смущенная, неуверенная, тупо торчит у дверей под белоснежной стеной.

Хор умолк. Сейчас громко, явственно возносил молитвы перед алтарем священник. Сначала за епископа полесского, Александра. Ах, какое ей дело до полесского епископа Александра? Поп молился гнусавым голосом, тот самый длинноволосый батюшка, который длительно крикливо ссорился с мужчинами на крыльце собственного дома, так что его глас раздавался на всю деревню, а из кухни выбегала неряшливая попадья и присоединялась к торгу.

Пора выходить. Да, сейчас самое время. Но ноги как будто свинцом налились, страшно было сделать мельчайшее движение, направить на себя внимание. Она решила сосчитать до 3-х, по храбрость пропадала у нее как раз в тот момент, когда она говорила для себя «три». Масса перед алтарем всколыхнулась.

Люди подступали к низкому столу, целовали положенную на него книжку. Ядвига, напрягая все силы, как будто потащила самое себя за волосы, повернулась к выходу. И вдруг увидела перед собой лица толпящихся на паперти. Она смутилась до того, что не увидела дружеской ухмылки Сони Кальчук и прошла мимо, с неуклюже болтающимися руками, с в один момент ударившей в лицо краской. Каменный порог показался ей спасением — она просто вздохнула. Ощутила свежее, ароматное дуновение ветра.

Тут, перед церковью, тоже стояли люди, но они собирались группками, говорили, ведали друг другу про какие-то свои дела, не обращая на даму никакого внимания. Она вышла за металлическую калитку. Тут она была уже в сохранности. Тут она была уже на собственном месте — по дороге может ходить всякий, и никто не знает, что она идет из церкви.

Но в ту же минутку Ядвига увидела идущую навстречу молодую даму. Желтоватый платок окаймлял лицо, покрытое бронзовым загаром, лицо идеальное по цвету и очертаниям. Узенькие, темные дуги бровей высоко поднимались на лбу, огромные зеленоватые глаза как бы с вызовом смотрели Ядвиге прямо в лицо. В неописуемом смятении, от которого прерывалось дыхание, Ядвига еще раз удостоверилась, как чудесна краса Параски.

Ровная линия носа, изящные очертания губ, лохматая, как персик, золотистость щек. Себя Ядвига ощутила малеханькой, ничтожной, отталкивающей. Ах, как хороша была Параска, как мучительно, грустно, изумительно хороша! Да, да, эта краса не увянет и за 10 лет, ее-то Петр увидит таковой же, какой она была ранее. Параска уверенно шла по узенькой тропинке и не посторонилась, чтоб миновать Ядвигу. Это Ядвиге пришлось сойти на травку и уступить дорогу Параске, шуршащей широкими юбками, позванивающей разноцветными бусами, ослепительной в бардовых вышивках рукавов сорочки и передника, вызывающей, победоносной.

Ядвига уже не возвратилась на тропинку, она пошла прямиком, обходя деревню. Она кусала губки, чтоб не разрыдаться. Запахло луговой медуницей, белоснежные полуботинки запутались в длинноватых стеблях кашки. И здесь же в зеленоватом хаосе травок и зелени предательски хлюпала вода. Приходилось осторожно перескакивать с кочки на кочку, выбирая почву, покрепче связанную корнями растений.

Из зарослей с кликом взвился чибис и закружился над переливающимся всеми красками простором. Он утих, только когда Ядвига перебежала луг и углубилась в ольховую рощицу, всю заросшую зеленоватым папоротником и лиловыми колокольчиками. Отсюда уже показывался дом — седоватый дымок поднимался из трубы, чуть приметный на ясном небе.

Мама, наверно, сама растопила печку, и Ядвига лишь сейчас сообразила, что уже чрезвычайно поздно. С пригорка сломя голову несся Убей, веселым лаем приветствуя хозяйку. Ядвига отогнала его. Но та решила, что это игра. Забавно схватив прутик в зубы, она тащила его Ядвиге, отскакивала и опять приближалась, чтоб через минутку большими прыжками убежать на лужайку, удивляясь, что хозяйка не берет у нее из зубов добычу.

Птичьи крылья затрепыхались во внезапном переполохе, послышалось протестующее кудахтанье, немощный писк желтоватых и темных цыплят. Ядвига прошла через всю эту шумливую стайку. Громко скрипнула кухонная дверь. Да, печка была растоплена, и мама уже стояла у плиты. Ядвига не ответила. Она села на скамью и медлительно снимала полуботинки. Госпожа Плонская повернула к ней красноватое от кухонного жара лицо.

И снова туфли надела! Наверняка, мокрые, как в прошедший раз. Не стоит для тебя и покупать! А ежели Стефек купил, означает можно портить? Ежели Стефек купил, означает можно бегать по грязи? А позже снова к матери: давай! Ничего не просила! Но одеться-то необходимо, приобрести необходимо, а тогда к кому? Как вода средства уходят. Ну, прямо как вода! И хоть бы какая благодарность! Так нет!

Вечно надута, вечно злится, как будто ей не знаю что делают! Хорошего слова никогда не услышишь! В наше время, бывало… И куда ты побежала, а? С самого утра дамы дома нет, вот как мы воспитаны! Один удрал, иной удрал, человек здесь один на весь дом, хоть на кусочки разорвись. Ядвига молча вынула из шкафа домашнее платьице, одно-единственное, вечно одно и то же, вылинявшее красное платьице. Так, может, соизволишь огласить, где ты пропадала полдня?

Ни воды, ни дров…. Ядвига взяла ведро и вышла в сад. Лазурный золотой день захлебывался птичьим гомоном. По ту сторону озера стояла высочайшая стенка тростника. Ядвига спустилась по тропинке к берегу. Дощатое дно лодки загудело под ее босыми ногами. Там, к середине реки, вода была чище, и она погрузила ведро в ленивую струю. Золотые брызги солнца посыпались с мокрых рук, алмазные капельки заиграли всеми цветами радуги.

Вода глухо охнула, смыкаясь над ведром. Ядвиге не хотелось ворачиваться домой. Лодка чуть приметно поднималась и опускалась, как будто дыша. В заливе плескались утки; они шумно ныряли до вязкого ила. На стебле тростника присела птичка с белоснежным брюшком, быстро озираясь малеханькими, как булавочная головка, глазками. Около самой лодки вдруг плеснула вода, на поверхность вынырнула круглая рыбья голова.

Ядвига вздохнула, поднялась с колен и пошла назад к дому. Из запертого коровника донеслось мычание. Тяжелое ведро ударяло по ноге, вода хлюпала на платьице. Чего же там? Скоро полдень, но раз даме захотелось погулять, пусть скотины ожидают. Сердечко болит слушать, как они мычат. Но для тебя что? Прогулка важнее. Подоить может и мама, это ничего, что у нее ноги болят и пальцы распухли. Это пустяки! Мама на то и существует, чтоб работать, как каторжная….

Вы всё на меня готовы взвалить, ты и твой дорогой братец. Он тоже носится кое-где, черт его знает для чего. Ничего неплохого из данной вашей беготни не выйдет. За хозяйством глядеть нужно, а не бегать! Ядвига с ненавистью посмотрела на мама и, взяв со скамьи ведро, пошла в коровник. Коровьи головы повернулись в ее сторону. Мокроватые, выпуклые глаза глядели с тихой грустью. Красуля опять замычала. Пахло свежайшим навозом и животным теплом. 1-ая струйка молока зазвенела по дну покрытого цинком ведра.

Женщина прислонилась лбом к теплому боку скотины. Набухшее молоком вымя низковато свисало, упругие соски мягко поддавались нажиму пальцев. С одной стороны молоко струилось криво, в сторону. Когда Ядвига надавила посильнее, белоснежная ниточка брызнула на подстилку, образовав белоснежную лужицу.

Женщина поправила ведро и начала доить медлительнее, прочно, старательно нажимая всей ладонью. Звук льющегося в ведро молока стал тише, белоснежная поверхность покрылась пеной. Громко жужжали мухи, испачканный навозом хвост Красули то и дело бил по бокам. Красуля повернула к ней голову, широкие мокрые губки прилежно жевали. Молоко лилось все наиболее тонкими струйками, позже каплями. В конце концов, женщина встала и передвинула лавку далее, к большой темной корове, беспокойно переступавшей с ноги на ногу.

Тут приходилось беречься плоских копыт, взмахивающего хвоста, неожиданных движений скотины, угрожавших опрокинуть ведро. Темная доилась ужаснее Красули. Напоследок осталась Калина. Спасибо за ранее Прижимался к Оле юноша с автоматом. Говорил он Оле: "Ты моя отрада, Я тебя не брошу, мне иной не надо!

Оленька родная, детка финансово накладная, Ах, для чего влюбляться, паренька не зная? И в кустиках сирени Оленька посиживала, На руках малютке тихо песню пела: "Ты прости, малышка, я не виновата, Знать, судьба такая: я люблю солдата!

Колосилось поле, в поле рожь не сжата Юноша с автоматом прижимался к Тане Танечка родная, ты моя отрада Я тебя не брошу, мне иной не нужно Проводив Алёшку, Танечке взгрустнулось Ведь ушла девчонкой, дамой возвратилась И не знала Таня, что в далёком крае Ждёт Алёшку-мужа дама иная Под кустиком сирени Танечка посиживала На руках малютке потихоньку пела "Милый мой сыночек, я не виновата Раз судьба таковая, я люблю солдата" Годы пролетают, отпрыск уж подрастает о отце малютка до сих пор не знает "Мамочка родная, расскажи о отцу Как встречали вкупе зори и закаты?

Да, с данной для нас песней меня связывают воспоминания о призыве в Армию в дальние семидесятые. Спасибо Для вас други за отклик За бабки, всё может быть Пожалуйста войдите на веб-сайт либо зарегайтесь чтоб оставлять комменты к публикациям и выставлять оценки. Завалинка в месенджерах. Кто на завалинке Всего Новейших 0 Онлайн 3 Гостей Концерт по заявкам.

Скачать песню колосилась поле конопли и мака как настроить тор браузер на firefox hudra

Источник шрифта жирный Обычный стиль курсив Ширина текста px px px px px px px px px Показывать меню Убрать меню Абзац 0px 4px 12px 16px 20px 24px 28px 32px 36px 40px Межстрочный интервал 18px 20px 22px 24px 26px 28px 30px 32px.

Просмотр видео браузер тор hydra Браузер тор торрентом hidra
Скачать песню колосилась поле конопли и мака Крепко прижимая к себе ребенка одной рукой, а другую сжав в кулак, Хьена метнулась к. Чистейшей голубизной, лазурным зеркалом лежало озеро в темной рамке камней, отливающих янтарем на солнце. Но между двумя растянутыми на березовых ребрах крупноячейными сетками пряталась третья — узнать больше здесь и густая. Парнишка слышал от матери рассказы о институт конопли глухов, что Яков в ранней юности уехал в большой город учиться, что, приезжая на каникулы, тайком вел речь о большевиках, о Ленине и о том, что Ленин учит: надо забрать земли у помещиков и раздать их крестьянам. С обеих сторон улицы уставились на комбрига окошки знакомых домов, и он все старался вспомнить, кто живет в том или другом доме.
Top 10 tor browser hyrda 681
Скачать песню колосилась поле конопли и мака 775

МАРИХУАНА ЛЕЧЕНИЕ ШИЗОФРЕНИИ

Женщина за ТНП на сказала,что. Просто кандидатура подошла по они там в из комнате помещаются : Не момент в нашем время. Ваша интересно Как по они на одну одной позиций, помещаются на Не звоните только даром филиале.

Парк, насаженный мамой поэта, издавна разросся, и на его дорожках читали стихи уже остальные поэты. Владелец дома благожелательно слушивал строчки собственных друзей, читал собственные стихи. В 1-ые годы опосля гражданской войны Максимилиан Волошин активно печатался в русских газетах, журнальчиках, альманахах. Его произведения встречались полностью доброжелательно. Но в году стихи Волошина подверглись тенденциозной критике в журнальчике «На посту».

В целях дискредитации поэта в его стихах на исторические темы напостовцы находили прямых аналогий современным событиям, винили создателя во враждебном отношении к революционной реальности. Волошин попробовал возразить им в «Красной нови», но получил повторный резкий удар. Сектантская импровизация была воспринята Волошиным в крымском далеке как официальное мировоззрение. Он замкнулся в для себя. Стихи его не стали появляться в печати. Более значимым произведением, сделанным Максимилианом Волошиным в крайние его годы, явился «Дом поэта».

Поэтический набросок этого огромного стихотворения, написанного классическим пятистопным ямбом, строг и прост, повествование развертывается медлительно и торжественно, как свиток старой летописи. Это — результат жизни поэта и сразу его завещание. Стихотворение раскрывается строчками, приглашающими путешественника войти в Дом поэта. Размеренная гордость заключена в широком приглашающем жесте: Дверь отперта. Переступи порог. Мой дом раскрыт навстречу всех дорог. В холодных кельях, беленных известкой.

Вздыхает ветр, живет глухой раскат Волны, взмывающей на берег тонкий, Полынный дух и твердый треск цикад. Таковым же жестом поэт знакомит читателя окрестной коктебельской землей, с любимой, милой его сердечку Киммерией: А за окном расплавленное море Горит парчой в лазоревом просторе. Окрестные бугры вызорены Колющимся солнцем. Серебро полыни На шиферных окалинах пустыни Торчит вихром косматой седины.

В приглашающем жесте не забыт сад вокруг дома: «Земля могил, молитв и медитаций — Она у дома вырастила мне Скупой посев айлантов и акаций В ограде тамарисков Естественно, мастер писал эти строчки. Читатель, никогда ничего не ведавший о алкеевом стихе, навсегда сохранит в памяти «асимметрично-строгие строфы», так точно воссоздающие ритм волн бьющихся о берег Коктебельского залива.

Единство поэзии и природы всюду, куда ни кинешь взор в этих местах. Встает стенка Максимилиан Волошин ассоциирует киммерийскую землю с погасшим Карадагским вулканом: И та же страсть, и тот же сумрачный гений В борьбе племен и смене поколений. Вглядываясь в застывшую лаву, поэт лицезреет в ней не лишь «смоленые ахейские ладьи» героев гомеровского эпоса, но и нечто наиболее близкое современности. В самобичующем порыве Волошин решил поделить с самодержавным государством ответственность за проводимую царизмом на окраинах Рф хищническую политику.

При этом сделал он это в таковой непродуманно обобщающей форме, которая заставляла предполагать, что самообвинение относится ко всему русскому народу. Таковой взор был глубоко ошибочным. Ушедший мир, воссозданный поэтической фантазией Волошина, вобрал в себя наследие старых цивилизаций, сменявших одна другую на крымской земле.

Картины его расцвета неправомерно и антиисторично были отождествлены в воображении поэта с «мусульманским раем», крушение которого, вызванное вхождением Крыма в состав Русской империи, как будто бы предопределило и упадок культуры, и оскудение края. Создатель как как будто запамятовал, что в течение веков этот упоминаемый в стихотворении «рай» осуществлял свою жизнеспособность за счет разбойничьих набегов на украинские, польские и российские земли.

Массовый угон рабов и продажа их в Турцию, вассалом которой было Крымское ханство, составляли неизменный источник его доходов. Бурно происходило экономическое развитие края: строились новейшие городка, развивалось садоводство, виноградарство, табаководство, создавалась возможность освоения наилучших достижений прогрессивной российской культуры.

Таковы были факты, но они не отыскали отражения в стихотворении Волошина. Дальше следуют строчки, очень принципиальные для определения позиции поэта в «недавние трагические годы», под которыми предполагалась гражданская война: В те дни мой дом, слепой и запустелый, Хранил права укрытия, как храм, И растворялся лишь беглецам, Скрывавшимся от петли и расстрела.

И красноватый вождь, и белоснежный офицер, Фанатики непримиримых вер, Находили тут, под кровлею поэта, Укрытия, защиты и совета. Я ж делал всё, чтобы братьям помешать Себя гробить, друг друга истреблять Нет необходимости разъяснять, что ничему помешать Волошин не мог.

Жестокая классовая борьба, вылившаяся в формы гражданской войны, опрокидывала «общечеловеческие» схемы, превращала в мираж абстрактный гуманизм, определявший сознание и владевший сердечком поэта. Миротворчество Волошина в Рф, расколотой надвое, не имело никакой земли.

Белоснежный офицер тоже верил в Россию, но она не совмещалась с Россией красноватого комиссара. Заводчик Путилов и рабочий Путиловского завода не желали, да и не могли отыскать общий язык. Рвение занять миротворческую позицию меж 2-мя лагерями определялось и разъяснялось положением поэта, стоявшего вне крепких соц связей, не обладавшего познанием закономерностей исторического развития общества.

Но в ходе событий Волошин все отчетливее осознавал, что российский люд, от которого поэт ни в коем случае не желал себя отделить, бесповоротно встал на сторону Русской власти. И когда дело дошло до крайнего выбора — оставаться со своим народом на собственной, русской, земле либо уйти в белоснежную эмиграцию за предел, Волошин принял единственно верное решение.

Он остался в Коктебеле и, как понятно, приветствовал вступление бардовых войск в Крым. Личное благородство поэта никогда и никем не подвергалось сомнению. Русская власть не вменила ему в вину благодушие, с которым он относился к ее противникам. Утихла буря. Догорел пожар. Я принял жизнь и этот дом, как дар — Нечаянный, — мне вверенный судьбою, Как символ, что я усыновлен землею. Мятущийся и заблуждающийся отпрыск, но отпрыск российской, а сейчас русской земли!

И вот опять текут дни поэта в Доме поэта. Мой кров — убог. И времена — жестоки. Но полки книжек возносятся стенкой. Здесь по ночам беседуют со мной Историки, поэты, богословы Как как будто все по-прежнему, как было, но одна тревожная мысль не дает ему покоя: И ты, и я — мы все имели честь «Мир посетить в минутки роковые» И стать грустней и зорче, чем мы есть.

Я — не изгой, а пасынок Рф Эти строчки создавались в годах, и тяжелое настроение, вызванное напостовским разгромом, продолжало владеть Волошиным. Литературные сектанты настойчиво представляли его изгоем. Защищаясь на уровне мыслей от схожих обвинений, Волошин печально объявил себя пасынком Рф, хотя, естественно, желал быть и был прямым ее отпрыском.

Стихотворение-исповедь заканчивается обращением к читателю, полным размеренной мудрости. Это одни из наилучших написанных Максимилианом Волошиным строк: Потому живи текущим деньком. Благослови собственный голубий окоем. Будь прост, как ветр, неистощим, как море, И памятью насыщен, как земля. Обожай дальний парус корабля И песню волн, шумящих на просторе. Весь трепет жизни всех веков и рас Живет в для тебя. Таково это стихотворение, вобравшее в себя почти все раздумья и заблуждения поэта, рисующее его непростой духовный вид.

В тетради Волошина возникает скорбная запись, изготовленная его рукой: « год был бесплоден, закончился тяжкой заболеванием. Удар маленький, но сказался на руке Сейчас уже й год, практически полтора года не было написано ни строки». Поэт погребен на месте его давнего привала на пути из Феодосии в Коктебель. Ценно все, что в его стихах сумело донести до нас грозовое дыхание времен войн и революций и сохранить для нас нравственную и художественную красоту.

Ценно все, что говорит о любви к народу, к Рф, которую поэт увидел и признал Русской Россией. Ценно все, что отлично воплотилось в его стихах, — киммерийские степи, горы и море. Крупная часть стихов Максимилиана Волошина отвечает этому высочайшему аспекту. Ибо поэт, разделивший в томные годы гражданской войны судьбу собственного народа и собственной страны, искренно вставший на сторону Русской власти, скончавшийся на родном, а не на чужом берегу, может и должен быть включен в обширное русло русской поэзии со всем многообразием ее талантов.

И с силой волшебной Всё это вновь обхватило меня: Грохот, носильщики, свет электрический, Клики, прощанья, свистки, суетня Опять вагоны чуть освещенные, Тусклые пятна теней, Лица склоненные Спящих людей. Мерный, нескончаемый, Нескончаемый, Однотонный Шум колес. Шепот сонный В мир бездонный Мысль унес Кое-где, кто-то Вечно что-то Всё стучит. Вечно что-то Мысли сонной Говорит. Так вот в ушах и долбит, и стучит это: Тй-та-та Мысли с рыданьями ветра сплетаются, Поезд гремит, перегнать их старается Чудится, пищу в Рф я Тыщи верст впереди.

Ночь неприютная, черная. Станция в поле Огни ее — Глазки усталые, тяжелые Шепчут: «Иди Иль что ж это? Новое близится, старенькое прожито. Прожито — отжито. Вынуто — выпито Чудится степь нескончаемая Поезд по хтепи-ддет. В вихре рыданий и стонов Слышится песенка нескончаемая. Скользкие стенки вагонов Дождь сечет. Песенкой данной, всё в жизни кончается, Ею же новое вновь начинается, И нескончаемо звучит и стучит это: Тй-та-та Странником нескончаемым В пути нескончаемом Странствуя целые годы, Вечно стремлюсь я, Верую в счастье, И только в ненастье В шуме ночной непогоды Веет далекою Русью.

Мысли с рыданьями ветра сплетаются, С шумом колес однотонным соединяются, И безнадежно звучит и стучит это: Тй-та-та Кругликовой Из страны, где солнца свет Льется с неба жгуч и ярок, Я привез для себя в подарок Пару гулких кастаньет.

Беспокойны, говорливы, Отбивая гулкий стих, — Из груди сухой оливы Сталью вырезали их. Щедро лентами одеты С данной нам южной пестротой; В их живет испанский зной, В их скрыт кусок света. И когда Париж большой Весь оденется в туман, В мутный вечер, на диванчик Лягу я в мансарде черной. И напомнят мне оне И волны морской извивы, И дрожащий луч на дне, И узлистый ствол оливы, Вечер в комнате обычной, Силуэт седоватый ведьмы, И кросотки плясуньи Стан и гибкий и живой, Танец стремительный, глас гулкий,.

Грациозный и обычный, С данной нам южной, с данной нам узкой Стрекозиной красотой. И танцоры йдут в ряд, Облитые красноватым светом, И гитары молвят В такт трескучим кастаньетам, Как будто щелканье цикад В жгучий полдень жарким в летнюю пору. Внизу ревет Париж — Коричневато-серый, голубий Уступы каменистых крыш Соединились в равнины черных линий.

То купол зданья, то собор Встает цз голубого тумана. И в ветре чуется простор Волны соленой океана Но мне мерещится иногда, Как далеких дней воспоминанье, Пустыни нескончаемой и немой Ненарушимое молчанье. Раскалена, обнажена, Под небом, выцветшим от зноя, Весь день без мысли и без сна В полубреду лежит она, И нет движенья, нет покоя.. Застывший зной. Утомился верблюд. Извивы желтоватых линий.

Миражи бледноватые встают — Галлюцинации Пустыни. И в их мерещатся зубцы Древних башен. Из тумана Горят цветные изразцы Дворцов и храмов Тамерлана. И тени мертвых городов Уныло бродят по равнине Неостывающих песков, Как нескончаемый абсурд нездоровой Пустыни. Царевна в притче, — словом властным Степь околдованная спит, Храня проклятой жабы вид Под взором солнца, злым и страстным. Вся степь горит — и тут, и там, Полна огня, полна движений, И фиолетовые тени Текут по пламенным полям.

Да одиноко городища Чернеют жутко средь степей: Позабытых дел, умолкших дней Ненарушимые кладбища. И тлеет медлительно закат, Усталый жеребец бодрее скачет, Копыта мерно молвят, Степной джюсан звенит и рыдает. И тихо всё во всей Пустыне, Широкий звездный небосвод Да запах степной полыни.. Гордый лик богини гневной, Бури яростный полет. Полный мрак. Раскаты грома И исчез Венерин грот.

И певец один на воле, И простор лугов окрест, И у ног его равнина, Перед ним высочайший крест. Блекнут розовые горы, Веет миром от лугов, Веет миром от древних Острокрыших городков. На буграх в лучах заката Купы мирные дерев, И растет размеренный, стройный, Примиряющий напев. И чуток слышен вздох органа В глубине резных церквей, Точно блик золотистый Умирающих лучей.

Мир стряхнул покров туманов. Точный воздух свежайш и чист. На огромных стволах каштанов Ярко вспыхнул бледноватый лист. Небо целый день моргает Прыснет дождь, брызнет луч , Развивает и свивает Собственный покров из сизых туч. И через дымчатые щели Потускневшего окна Бледно пишет акварели Эта бледноватая весна. И мир — как море пред зарею, И я иду по лону вод, И подо мной и нужно мною Трепещет звездный небосвод Шелестит, опьяняет Увлажненной лаской наркоза.

А по окнам, танцуя Всё скорее, скорее, И смеясь и ликуя, Вьются сероватые феи Тянут тыщи пальцев Нити сероватого шелка, И касается пяльцев Торопливо иголка. На синеющем лаке Разбегаются блики В проносящемся мраке Замутились их лики Сколько глазок несхожих! И несутся в смятенье, И целуют прохожих, И ласкают растенья Март 2 13 В серо-сиреневом вечере Отрадны сны мои сегодня. Разбирает бледноватые волосы Плакучей ивы. По озерам прозелень, полосы И железные отливы.

И, одеты мглою и чернию, Многострунные сосны Навевают думу вечернюю Про прошлые весны. Облака над лесными гигантами Перепутаны алою пряжей. И плывут из аллей бриллиантами Фонари экипажей. Весь Париж, Очертанья сизых крыш Скрылись в дымчатой вуали, Расплылись в жемчужной дали.

В поредевшей мгле садов Стелет пламенная осень Перламутровую просинь Меж бронзовых листов. Красный свет Разлился в лиловой дали: Красноватый в сероватом — это цвет Надрывающей печали. Ночкой обидно. От огней Иглы тянутся лучами. От садов и от аллей Пахнет мокрыми листами. Душа моя в узах собственной немоты Звенит от безвольных усилий.

Я болен весеннею смутной тоской Несознанных миром рождений. Овей мое сердечко прозрачною мглой Зеленоватых собственных наваждений! И манит, и рыдает, и давит виски Весеннею острою грустью Неси мои думы, как воды реки, На волю к широкому устью! Париж тонул в лиловой мгле. В порыве грусти день усталый Придавил собственный лоб к сырой земле. И вечер медлительно расправил Над миром сизое крыло И кто-то горсть камешков расплавил V И кинул в жидкое стекло.

Река линялыми шелками Качала белоснежный пароход. И праздничек был на лоне вод Огни танцевали меж волнами Ряды- больших тополей К реке сходились, как гиганты, И зажигались бриллианты В зубчатом кружеве веток Лето На Сене близ Медона 6 Слепые застилая дни, Дождики под вечер нежно-немы: Косматые зацветают огни, уУКак огненные хризантемы, Стекают блики по плечам Домов, лоснятся на каштанах, И город стынет по ночам В самосветящихся туманах В ограде мреет голый сад Взнося колонну над колонной, Из мрака лепится фасад — Слепой и снизу осветленный.

Через точный переплет веток Тускнеют медные пожары, Поблескивают лучами фонарей Пронизанные тротуары. По ним бурлит человеческой поток Пьянящих головокружений, — Не видно лиц, и к стеблям ног Простерты снизу копья теней. Калится рдяных углей жар В разверстых жерлах ресторанов, А в лица дышит теплый пар И запа« жареных каштанов. Поток всё тех же лиц — одних без перемен, Дыханье тяжкое прерывистой работы, И жизни будничной, крикливые заботы, И зелень черную, и дымный камень стенок. Мосты, где рельсами ряды домов разъяты, И дым от поезда клоками белоснежной ваты, И из-за крыш и труб — через дождик издалека Огромное Колесо и Башня-великанша, И ветер рвет огни и гонит облака С пустынных отмелей дождливого Ламанша.

Сквозящих даль аллей струится сединой. Прель дышит влагою и тленьем трав"увялых. Края раздвинувши завес линяло-алых, Через окна вечера синеет свод ночной. Но поздний луч зари возжег благоговейно Зеленоватый свет лампад на мутном дне бассейна. Орозовил углы карнизов и колонн, Зардел в слепом окне, -злалще кинул блики На бронзы темные, на мраморные лики, И темным пламенем дымится Трианон.

Дворцов Фонтенебло праздничный вред Тобою осиян, Диана-Одалиска. Богиня строгая, с очами василиска, Над троном Валуа воздвигла ты собственный герб, И в замках Франции сияет лунный серп Средь лилий Генриха и саламандр Франциска. В бесстрастной наготе, посреди охотниц-нимф По паркам ты идешь, магический собственный заимф На шейку уронив Оленя-Актеона. И он — влюбленный царевич, с мечтательной тоской Глядит в твои глаза, владычица! Таковой Ты нам изваяна на мраморах Гужона.

И на тело Не смела Посмотреть я И парижская голь Унесла меня в уличной давке. Кто-то пил в кабаке алкоголь. Меня бросив на мокром прилавке Куафер меня поднял с земли, Расчесал мои светлые кудри, Нарумянил он щеки мои И напудрил И тогда, вся избита, изранена Грязной рукою, Как на бал завита, нарумянена, Я на пике взвилась над массой Хмельным тирсом Неслась вакханалия.

Пел в священном безумье люд. И, казалось, на бале в Версале я Плавный танец кружит и несет Как как будто грезит те же сны И плавит в горнах те же воли. Всё те же клики продавцов И гул толпы, глухой и далекий. Только глас уличных певцов Звучит пустынней и печальней. Да ловит "глаз в потоках лиц Решимость сдвинутых надбровий, Ухмылки малеханьких блудниц, Войной одетых в траур вдовий; Сетки запертых окон.

Да на фасадах полинялых Трофеи торжественных знамен, В дождиках и ветре обветшалых; Да по ночам безглазый мрак В провалах улиц долго бродит, Напоминая всем, что неприятель Не побежден и не отходит; Да светы небо стерегут. Да ветр доносит запах пашни, Да беспокойно-долгий гуд Идет от Эйфелевой башни.

Она чрез океаны шлет То бег часов, то известие возмездья.. И через металлический переплёт Сверкают зимние созвездья. А опосля ночь писала руны И взмахи световых ресниц Чертили небо. От окрестных Полей поднялся мрак и лег. Тогда в ущельях улиц тесноватых Заголосил тревожный рог И было видно: осветленный Сияньем бледноватого венца, Как ствол дорической колонны.

Висел в созвездии Тельца Корабль С земли взвивались змеи, Высоко бил фонтан комет И гас средь звёзд Кассиопеи Внизу несомый малый свет Строений колебал громады Но взрывов гул и ядр поток Ни звездной тишине, ни прохлады Весенней — превозмочь не мог. Даль не светла и не мутна Над замирающим Парижем Плывет весна В жемчужных утрах, в зорях рдяных Ни радости, ни грусти нет; На зацветающих каштанах И лист — не лист, и цвет — не цвет.

Неуловимо беспокойна, Бессолнечно просветлена, Неопьяненно и. Душа болит в краю бездомном; Молчит, и слушает, и ожидает Сама природа в этот год Изнемогла в боренье черном. Но никогда через жизни перемены Таковой пронзенной не обожал тоской Я каждый камень вещей мостовой И каждый дом на набережных Сены. И никогда в дни молодости моей Не ощущал посильнее и больней Твой старый яд отстоянной печали — На дне дворов, под крышами мансард, Где молодой Дант и отрок Бонапарт Собственной мечты миры в для себя качали.

В их чудится седоватое безразличье, Железная дрёма вод, Сырой земли угрюмое величье И горько сжатый рот. Смех отвратительный, как проказа, И на гипсовом, диад Два пылающих болью глаза. Лязг оркестра; свист и стук. Точно каждый озабочен Заглушить позорный звук Мокро хлещущих пощечин. Как огонь, подвижный круг Люди — животные, люди — гады, Как стоглазый, злой паук, Заплетают в кольца взоры.

Всё крикливо, всё пестро Мне б хотелось вызвать опять Образ бледноватого, больного, Грациозного Пьеро В лунном свете с мандолиной Он поет в собственном окне Песню страсти лебединой Коломбине и луне. Смех отвратительный, как проказа; Клоун в пламенном кольце. И на гипсовом лице Два пылающих болью глаза Там, где фиалки и бледное золото Скованы в зори ударами молота, В старенькых церквах, где полет тишины Полон сухим запахом сосны, — Я водянистый сияние икон в дрожащих струйках дыма, Я шелест старины, скользящей мимо, Я струйки белоснежные угаснувшей метели, Я бледноватые тона жемчужной акварели.

И боль пришла, как тихий голубий свет, И обвилась вкруг сердца, как запястье. Хотимый луч с собой принес Такие жгучие, истязающие ласки. Через мокроватую лучистость слез По миру разлились невиданные краски И сердечко стало из стекла, И в нем так тонко пела рана: «О, боль, когда бы ни пришла, Постоянно приходит очень рано». И едкого познания сок. Загадочный рой сновидений Овеял расцвет наших дней. Ребенок — непризнанный гений Средь буднично-серых людей. Легкой поступью малыша Я вхожу в знакомый сад Слышишь, сказки шелестят?

Опосля длительных лет скитанья Нити темного познанья Привели меня назад Вдаль по земле, загадочной и серьезной, Лучатся тыщи тропинок и дорог. О, ежели б Нам пройти чрез мир одной дорогой! Всё созидать, всё осознать, всё знать, всё пережить, Все формы, все цвета вобрать в себя очами. Пройти по всей земле пылающими ступнями, Всё воспринять и опять воплотить. Он замкнулся в кольцо.

Вечность только время от времени блещет зарницами. Время резко дует в лицо. Годы несутся большущими птицами. Клочья тумана — поблизости Быстро текут очертанья. Лампу Психеи несу я в руке — Голубое пламя познанья.

В безднах прячется новое дно. Формы и мысли смесились. Все мы уж погибли кое-где издавна Все мы еще не родились. Cloud 2 37 Быть заключенным в темнице мгновенья, Мчаться в потоке струящихся дней. В прошедшем разомкнуты античные звенья, В будущем смутные лики теней. Гаснуть словами в обманных догадках, Дымом кадильным стелиться вдалеке. Тени Невидимых жутко громадны, Неосязаемо близки впотьмах. Память — неправильная нить Ариадны — Рвется в дрожащих руках. Время свергается в нескончаемом паденье, С временем падаю в пропасти я.

Сорваны цепи, оборваны звенья, Погибель и Рожденье — вся нить бытия. Июль 3 И день и ночь шумит угрюмо, И день и ночь на берегу Я бесконечность стерегу Средь свиста, грохота и шума. Когда ж зеркальность тишины Сулит обманную беспечность, Сквозит двойная бесконечность Из отраженной глубины. Я ловлю в мгновенья эти, Как свивается покров Со всего, что в формах, в цвете, Со всего, что в звуке слов.

Да, я помню мир другой — Полустертый, непохожий, В вашем мире я — прохожий, Близкий всем, всему чужой. Ряд случайных сочетаний Глобальных путей и сил В этот мир замкнутых граней Влил меня и воплотил. Как ядро, к ноге прикован Шар земной. Свершая путь, Я не смею, зачарован, Вниз на звезды заглянуть. Что одни зовут звериным, Что одни зовут человеческим — Мне, который был единым, Стать отдельным и мужским!

Мне так отрадно и ново Всё обыденное для вас — Я люблю обманность слова И прозрачность ваших глаз. Ваши детские понятья Погибели, зла, любви, грехов — Мир души, одетый в платьице Из священных лживых слов. Гармонично и поблёкло В их мерцает мир вещей, Как кружевные стекла В мгле готических церквей В нескончаемых поисках истоков Я люблю в для себя смотреть Жутких мыслей и пороков Нас связующую нить.

Когда ж уйду я в вечность снова? И белой погибели пламя Лизнуло мне лицо и скрылось без следа Только вечность зыблется ритмичными волнами. И с грустью, как во сне, я помню время от времени Угасший метеорит в пустынях мирозданья, Седоватый кристалл в сверкающей пыли, Где Ангел, проклятый проклятием всезнанья, Живет меж складками морщинистой земли. Там вьются зарницы, как голубые птицы Горят освещенные окна И тянутся длинны, Протяжно-певучи Во мраке волокна О, запах цветов, доходящий до крика!

Вот молния в белоснежном излучин И сходу всё стало светло и велико Как ночь лучезарна! Пляшут слова, чтоб вспыхнуть попарно В влюбленном созвучии. Из недра сознанья, со дна лабиринта Теснятся виденья массой оробелой И стих расцветает цветком гиацинта, Прохладный, душистый и белоснежный. Над морем разлилась обширно и лениво Певучая заря. Живая зыбь, как голубой стеклярус. Лиловых туч карниз. В стеклянной мгле трепещет сероватый парус,. И ветр в снастях повис.

Пустыня вод С тревогою неясной Толкает челн волна. И распускается, как папоротник красноватый. Наизловещая луна. Из тьмы пришедший голубий вал Победной пеной потрясал, Ложась к гранитному подножью. Звенели звезды, пели сны Мой дух прозрел под шум волны. В их есть запах, в их есть красота Умирающих цветов. Я люблю узорный почерк — В нем есть шорох травок сухих. Стремительных букв знакомый очерк Тихо шепчет грустный стих. Мне так близко обаянье Их усталой красы Это дерева Познанья Облетевшие цветочки.

Пусть будет он, как вечер, тих, Как стих «Онегина», прозрачен, Порою слаб, иногда удачен, Пусть звук речей журчит ярчей, Чем быстро шепчущий ручей Вот я снова один в Париже В кругу обычной старины Кто лицезрел вкупе те же сны, Становится невольно поближе. В туманах памяти отсель Поет знакомый ритурнель. Всю цепь йромчавшихся мгновений Я мог бы опять воссоздать: И робость медленных движений, И жест, чтобы нож иль тетрадь Сдержать неудобными руками, И Вашу шляпку с васильками, Покатость Ваших детских плеч, И Вашу медленную речь, И платьице цвета эвкалипта, И ту же линию в губках, Что у скульптуры Таиах, Королевы Старого Египта, И в глубине печальных глаз — Осенний цвет листвы — топаз.

Я лишь что возвратился. На веках — ночь. В ушах — слова. И сон в душе, как кот, свернулся От Вас? Едва-едва В неясном свете вижу почерк — Кривых каракуль смелый очерк. Зажег огонь. При свете свеч Очами слышу вашу речь. Вы опять здесь? О, говорите ж.

Мне нужен самый звук речей В озерах памяти моей Снова гудит подводный Китеж, И легкий шелест далеких слов Певуч, как гул колоколов. Гляжу в окно через воздух мглистый: Прозрачна Сена Монмартр и голубий, и лучистый, Как желтоватый жемчуг — фонари. Хрустальный хаос сероватых спостроек И запах воспоминаний, Как запах тлеющих цветов, Меня пьянит.

Шум шагов Вот тяжкой грудью парохода Разбилось тонкое стекло, Заволновалось, потекло Донесся далекий гул народа; В провалах улиц мгла и тишина. То день идет Гудит Париж. Для нас Париж был ряд преддверий В просторы всех веков и государств, Легенд, историй и поверий. Как мутно-серый океан, Париж властительно и строго Шумел у нашего порога. Мы отдавались, как во сне, Его ласкающей волне.

Мгновенья полные, как годы Как жезл сухой, расцвел музей Холодный мрак огромных церквей Готические своды Толпа: потоки глаз и лиц Припасть к земле Склониться ниц Обожать без слез, без сожаленья, Обожать, не веруя в возврат Чтобы было каждое мгновенье Крайним в жизни. Чтобы назад Нас не влекло неудержимо, Чтобы жизнь скользнула в кольцах дыма» Прошла, развеялась И пусть Вечерне-радостная грусть Обнимет нас своим запястьем. Глядеть, как тают без следа Остатки грез, и никогда Не расставаться с печальным счастьем, И, подойдя к концу пути, Вздохнуть и отрадно уйти.

Тут всё сейчас воспоминанье, Тут всё мы лицезрели вдвоем, Тут наши мысли, как журчанье 2-ух струй, бегущих в водоем. Я слышу Вашими ушами, Я вижу Вашими очами. Звук Вашей речи на устах, Ваш робкий жест в моих руках. Я б из себя все впечатленья Желал по-Вашему осознать, Певучей рифмой их связать И в стих вковать их отраженье. Но лишь нет Продленный миг Есть ересь И беден мой язык.

Река несла свои зеркала, Дрожал в лазури бледноватый лист. Хрустальный день пылал так ярко, И мы ушли в затишье парка, Где было сыро на земле, Где пел фонтан в зеленоватой мгле, Где трепетали поминутно Струи и полосы лучей, И было в глубине аллей И величаво и комфортно. Синела даль. Текла река. Душа, как воды, глубока. И наших ног касалась влажно Густая, хваткая трава; В душе и медлительно и принципиально Вставали редкие слова. И полдня вещее молчанье Таило жгучую печаль Невыразимого страданья.

И, смутным оком смотря вдаль, Ты говорила: «Смерть сердито Придет, как голубая гроза. Приблизит грустные глаза И тихо спросит: «Ты готова? Посреди живых я лишь тень. Какая черная Обида Меня из пучины извлекла? Я тут брожу, как тень Аида, Я не мачалась, не жила Мне нужно опять воплотиться И крови жертвенной напиться, Чтоб осознать язык людей.

Печален сон души моей. Она безрадостна, как Лета Кто тут поставил ей межи? Я родилась из чьей-то ереси, Как Калибан из ереси поэта. Мне не приятна земная твердь Кто не жил, тех не воспримет смерть». Как этот день сейчас далековато С его бескрылою тоской! Он был как белоснежный свет востока Пред наступающей зарей. Он был как вещий сон незрящей, Себя не знающей, скорбящей, Непробудившейся души.

И тайны в утренней тишине Свершались: «Некий встал с востока В хитоне бледно-золотом, И чашу с пурпурным вином Он поднял в небо одиноко. Земли пустые страшны глаза. Он встретил их и ослепил, Он в мире чью-то кровь пролил И затопил ей бездну ночи».

И, трепеща, необычайны, Горе мы подняли сердца И причастились ужасной Тайны В лучах пылавшего лица. И долу, в мир вела дорога — Исчезнуть, слиться и сгореть. Земная погибель есть удовлетворенность бога: Он сходит в мир, чтобы умереть. И мы, как боги, мы, как детки, Должны пройти по всей земле, Должны запутаться во мгле, Должны ослепнуть в ярчайшем свете, Терять друг друга на пути, Мучиться, находить и не отыскать Священный занавес был в скинии распорот — В часы Голгоф трепещет смутный мир О, Бронзовый Гигант!

Ты сделал призрак-город, Как призрак-дерево из семени факир В багряных свитках зимнего тумана Нам солнце гневное явило лик втройне, И каждый диск сочился, точно рана И выступила кровь на снежной пелене. А ночкой по пустым и звонким перекресткам Струились шелесты невидимых шагов, И город весь дрожал дальним отголоском Во чреве времени шумящих голосов Уж занавес дрожит перед началом драмы..

Уж кто-то в темноте, всезрящий, как сова, Чертит круги и строит пентаграммы, И шепчет вещие заклятья и слова Нужно ль слов? Час настал. Прощай, царевна! Я утомился от лунных снов. Ты живешь в подводной сини Предрассветной глубины, Вкруг тебя в твоей пустыне Расцветают вечно сны. Много дней с тобою рядом Я глядел в твое стекло. Много грез под нашим взором Расцвело и отцвело. Всё, во что мы в жизни верим, Претворялось в твой кристалл.

Душен стал мне узенький терем, Сны увяли, я утомился Я утомился от лунной сказки, Я утомился не созидать дня. Мне необходимы земные ласки, Пламя красного огня. Я иду к разгулам будней, К шумам буйных площадей, К броским полымям полудней, К пестроте живых людей Не принц я! Схожий На него, я был другой Ты ведь знала: я — Прохожий, Близкий всем, всему чужой. Тот, кто раз сошел с вершины, С ледяных престолов гор, Тот из пасмурной равнины Не возвратится на простор.

Мы друг друга не забудем, И, целуя дольний останки, Отнесу я сказку людям О царевне Таиах. И арки темные и бледноватые огни Уходят по реке в лучистую безбрежность. В душе моей растет таковая нежность!.. Как медлительно текут расплавленные дни И в 1-ый раз к земле я припадаю, И сердечко мертвое, мне данное судьбой, Из рук твоих смиренно принимаю, Как птичку сероватую, согретую тобой. Мы в подземельях черных. Мы Один к другому, точно детки, Прижались неуверенно в безднах тьмы.

По мертвым рекам всплески весел; Орфей родную тень зовет. И кто-то нас друг к другу бросил. И кто-то опять оторвет Бессильна скорбь. Беззвучны клики. Рука горит еще в руке. И мокроватый камень вдали Лепечет имя Эвридики. Я брошено на землю,. Чтобы этот мир дробить и отражать И образы скользят.

Я чувствую, я внемлю, Но не могу в для себя их задержать. И нередко в сумерках, когда дымятся трубы Над голубым городом, а в воздухе гроза, — В меня глядят бессонные глаза И черною тоской запекшиеся губки. И комната во мне. И капает вода. И тени движутся, отходят, вырастая.

И тикают часы, и капает вода, Один вопросец иным постоянно перебивая. И чувство смутное шевелится на дне. В нем веселая грусть, в нем сладкий ужас разлуки.. Но время в конце концов застынет нужно мной И тусклою плевой мое затянет око! Что-то охото крикнуть В эту черную пасть, Робким сердечком приникнуть, Проницательным ухом припасть.

И идешь и не дышишь Холодеют поля. Нет, послушай Ты слышишь? Это дышит земля. Я к травке припадаю. Быть твоим навсегда Ночь темна и беззвездна. Кто-то рыдает во сне. Опрокинута пучина На водах и во мне В тайниках сознанья Травы проросли.

Сладко пить дыханье Дождевой земли. С грустью принимаю Тягу старых змей: Медленную Майю Торопливых дней. Затерявшись кое-где, Неуверенно верим мы В непрозрачность света И прозрачность тьмы. Там, в окне, в зеленоватой мгле подводной Бьются зори пламенным крылом. Смутный чае Все полосы нерезки. Все предметы стали далеки. Бледноватый луч от красной занавески Оттеняет линию щеки. Мир теней погасших и поблёклых, Хризантемы в голубой пыли; Стволы травок, как кружево, на стеклах Мы — глаза загадочной земли Вглубь растут непрожитые годы.

Чуть сон дрожащего стебля. В нас молчат всезнающие воды, Лицезреет сны незрячая земля. Девченка милая, долгой разлукою Время не сумеет наш сон победить; Есть меж нами незримая нить. Дай я тихонько тебя убаюкаю; Близко касаются головы наши, Нет разделений, преграды и дна. День, опрозраченный тайнами сна, Станет схожим сапфировой чаше. Мир, увлекаемый плавным движеньем, Звездные звенья влача, как змея, Станет зеркальным, живым отраженьем Нашего нескончаемого, слитного Я.

Ночь придет. За бархатною мглою Станут бледны полыньи зеркал. Я тебя согрею и укрою, Чтобы никто не лицезрел, чтобы никто не знал. Свет зажгу. И ровненький круг от лампы Озарит растенья по углам, На стенках японские эстампы, На шкафу химеры с Notre Dame. Барельефы, ветки эвкалипта, Полки книжек, бумаги на столах, И над ними тайну загадок Египта — Бледноватый лик царевны Таиах Но мой дух неспокоен во сне.

Дух мой несется по снежным пустыням В дальней и жуткой стране. Дух мой с тобою в качанье вагона. Мысли поют и поют без конца. Дух мой в Рф Ведет Антигона Знойной пустыней слепца. Дух мой несется, к земле припадая, Вдоль по дорогам распятой страны. Тонкими нитями в сердечко врастая, В мире клубятся кровавые сны.

Дух мой с тобою уносится Иней Стекла вагона заткал, и к окну, К снежной луне, гиацинтово-синей, Совместно с тобою лицом я прильну. Мысли поют и поют без конца Горной тропою ведет Антигона В знойной пустыне слепца Раскрыв покорно грудь, Ослепнуть в пламени сверкающего ока И ощущать, как плуг, вонзившийся глубоко В живую плоть, ведет священный путь. Под сероватым бременем небесного покрова Пить всеми ранами потоки черных вод. Быть вспаханной землей И долго ожидать, что вот В меня сойдет, во мне распнется Слово.

Быть Матерью-Землей. Внимать, как ночкой рожь Шуршит про таинства возврата и возмездья, И созидать над собой алмазных рун чертеж: По небу черному плывущие созвездья. Город, как уголь, зардел, Веет прерывистым, знойным, Рдяным дыханием тел. Плавны, как пение хора, Прочь От земли и огней Высятся дуги собора К светлым местам ночей. В тверди сияюще-синей, В звездной алмазной пыли. Нити стремительных линий Сероватые сети сплели.

Джулия желала, чтоб дочери общались с папой, но это оказалось неосуществимым. И не лишь поэтому, что девченки были страшно оскорблены, но и поэтому, что папенька, похоже, не пылал энтузиазмом от перспективы общения с своими детками. Он как как будто не желал, чтоб что-то напоминало ему о прежней жизни, и скоро их общение сократилось до взаимных поздравлений с деньком рождения и Рождеством.

Но вот уже пару лет он и открытки не посылал. Что случилось?! Эбби изумилась. За четыре года они с сестрой даже словом не перемолвились. Видимо, мама в очередной раз пробует их помирить. Она уже собиралась выйти из комнаты, когда Джулия прошептала: — Лишь что звонила дама из милиции. С Аляски. Она произнесла, что Лиза пропала. Эбби увидела, что Джулия трясется как в ознобе, кусая губки, чтоб не разрыдаться.

У нее сжалось сердечко — мама никогда не рыдала, даже когда заболевание отдавалась болью в каждой клетке. Я больше чем уверена, что через пару недель она объявится сама. Джулия покачала головой и попробовала что-то огласить, но здесь же разрыдалась. Дрожащая рука потянулась ко рту, позже прикрыла глаза. А четыре недельки спустя, когда они обедали в ресторане «У Брауна», Лиза опять исчезла.

Она отыскала наиболее увлекательного собеседника, но даже не поразмыслила предупредить других, что придет позднее. Для чего так нервничать и переживать! Эбби начинала разъяснять сестре, что нужно уважать чувства остальных людей, та кивала с видом кающейся грешницы, но ничего не изменялось.

Наверняка, и это исчезновение — ее еще одна выходка. У Джулии через прижатые к очам худые пальцы текли слезы и падали прямо на клавиатуру ноутбука. Эбби мягко оторвала ее руку от глаз. Рука была прохладной как лед. Она придавила ее к собственной щеке, пытаясь согреть, Джулия улыбнулась через слезы; сделав над собой усилие, глубоко вздохнула и не стала рыдать.

Прошло четыре дня — ее нет. У Эбби округлились глаза: — Ты меня разыгрываешь! Джулия покачала головой. Но в сарае не было ни снаряжения, ни собак… — Честное слово, она торчит где-нибудь в баре со своим снаряжением и со своими собаками. На нее это чрезвычайно похоже. Эбби опустила голову. Дама из милиции произнесла по телефону, что Лиза время от времени пользуется некий сторожкой; она ушла из дома, но в сторожку не пришла… Я не могла сосредоточиться на ее рассказе… Эбби все-же задумывалась, что Лиза совсем никуда не пропадала, а тайно встретилась где-нибудь с еще одним любовником.

Вопросец остался без ответа. Эбби соображала, что проявляет черствость, но ничего не могла с собой поделать. Лиза вечно во что-нибудь вляпывается, а позже пробует из этого выбраться. У меня такое чувство, что мне что-то недоговаривают. На секунду Джулия отвела взор, позже вновь поглядела на старшую дочь: — Я желаю, чтоб ты туда поехала. Свяжись с полицейскими в Лейкс-Эдж и проследи, как идут поиски.

Эбби ощутила себя парашютистом, у которого не открылся парашют. Джулия опять отвела взгляд: — Они поссорилась. Грэг уехал в Фэрбенкс без Лизы. Джулия упрямо не смотрела ей в глаза. Эбби не верила своим ушам. Ну почему Лиза не пропала в каком-нибудь другом месте! В комнате повисло молчание. Они молчали минутки две, но казалось, прошел целый час. В Фэрбенкс она ездит каждый месяц и останавливается у него в доме.

Это устраивает всех. Ты же знаешь, она любит одичавшие места, к тому же ей не необходимо весь день напролет посиживать в лаборатории, ведь основную часть работы она делает на компе. Джулия скомкала салфетку. Глаза покраснели от слез, она по-прежнему была бледна, но уже взяла себя в руки: — Доченька, я знаю, ты не хочешь туда ворачиваться, но может быть, в твоем возвращении нет ничего ужасного. Вы можете помириться.

Пожалуйста, Эбби, поезжай. Снутри у нее топала ногами упрямая девчонка: «Не хочу! Вдовец-полковник, не так давно вышедший в отставку, Ральф жил на другом конце улицы и был, сколько Эбби себя помнила, частью ее жизни. Он устраивал для малышей празднички на улице, жег с ними костры у себя на огороде, а в один прекрасный момент, когда от их ушел отец, даже пригласил Джулию на свидание, но та ему решительно отказала, а остолбеневшей Эбби заявила, что он недостаточно умен и похож на посудомоечную машинку, полезную, но чрезвычайно скучноватую.

Он нисколечко не обиделся и здесь же предложил приглядеть за девченками, пока Джулия будет на симпозиуме в Венеции. Эбби страшно обрадовалась, когда Джулия согласилась, но не показала виду. Она любила Ральфа: как-то само собой вышло, что на последующие несколько лет он заменил ей отца. Как лишь речь входила о Ральфе, она вспоминала долгие прогулки на природе, его любимое пиво и то, как смешно прилипала пена к его аккуратненько подстриженным усам.

Жалко, что Лиза никогда не испытывала к нему таковой же привязанности, но в конце концов сестра, уехав на Аляску, отыскала человека, который и заменил ей отца. Эбби была убеждена: лишь благодаря Томасу Лиза пустила там такие глубочайшие корешки. Просто считаю, что моя поездка ничего не изменит. Ей нужна помощь. Эбби оглядела уютную комнату Джулии, древние лампы, мягко освещающие акварели на стенках, томные, янтарного цвета шторы, полки с рядами плотно стоящих книжек.

Она вспомнила, как у нее много работы: местный совет с нетерпением ждет ее проект прибрежного сквера; она занимается еще и реконструкцией городского парка; а ее возлюбленные клиенты Джоан и Али Прайс ожидают не дождутся, когда она возьмется за дизайн их сада в итальянском стиле, который они желают заложить до пришествия лета.

Позже она посмотрела на мама — тревога пролегла глубокими морщинами вокруг ее глаз и рта — и сообразила, что выбора нет. Глаза Джулии наполнились слезами, она сжала руку старшей дочери: — Спасибо, родная. Эбби закусила губу. Эбби набрала номер. Несколько секунд в трубке слышался треск, потом раздался сигнал вызова. Опосля 2-ух длинноватых гудков на другом конце рявкнул дамский голос: — Демарко, слушаю вас.

Эбби представилась, глас дамы здесь же смягчился. К огорчению, пришлось сказать ей неприятную новость. Центр координации спасательных операций привлек службу Гражданского аэронавигационного патруля, а они, как традиционно в схожих вариантах, предоставляют самолеты. Мы подключили и наш вертолет из Фэрбенкса. Уверяю вас, поиск ведется самым кропотливым образом, но… — на другом конце провода закашляли, — шансы у Лизы невелики.

Она отсутствует очень долго, и мы не знаем, что с ней. Потому мы и позвонили для вас как наиблежайшим ее родственникам. У Эбби свалилось сердце: они считают, что Лиза погибла. Логично, что Джулия желает, чтоб она туда поехала. Что-то схожее происходило с ней и ранее. Могу лишь огласить, что мы не начинаем широкомасштабные поиски, пока у нас нет весомых доказательств того, что человек в беде.

Лесник пошел по ее следам и узнал, что в одной сторожке на пути она останавливалась, а до иной не дошла. Он считает, что с ней что-то случилось кое-где меж этими 2-мя пт. Посреди деревьев он нашел собачью упряжь. Тут дело суровое. Одна из собак прогрызла упряжь и возвратилась домой. У нее обморожения на ушах и в паху. Она, судя по всему, много времени провела в горах. Она работает с щенячьего возраста. Они способны на реальный подвиг. Понимаете, как много жизней они спасли!

Ее возникновение значит, что в горах что-то вышло. Мы не можем не учесть это. Наступила долгая пауза, во время которой Эбби пробовала переварить услышанное. Настал ее черед откашливаться. Ваше возникновение не сделает лучше положение дел и никак не поможет вашей сестре.

Мы мастера и знаем, что делаем. По молчанию в трубке Эбби сообразила, что Демарко ей не верит, но она не собиралась сдаваться. Она дышала в перчатки, согревая руки, и пританцовывала на месте, пытаясь размять окоченевшие ноги. Неприятно щемило под ложечкой; чтоб не вырвало, она несколько раз сглотнула слюну. Уши ломило от холода. Она подняла высочайший воротник свитера до подбородка.

Понятно, почему человек, загружавший самолет, был в меховых наушниках. Ледяной ветер просто продувал свитер и непромокаемую куртку; она уже не раз пожалела, что не запаслась наиболее теплой одеждой. Стоял апрель, она считала, что все вокруг будет таять, но снежные бури, очевидно запоздавшие, как будто повернули время вспять. Ей никогда в жизни не было так холодно: в умеренном климате, дома, даже в зимнюю пору температура изредка опускалась ниже пятнадцати градусов.

Тошнота усилилась, когда она оглядела потрепанный, покрытый ржавчиной самолет на лыжах. На данный момент ее больше тревожил последующий шаг пути, чем местонахождение сестры. Лыжи выглядели таковыми крохотными, что казалось, они здесь же отвалятся, как лишь самолет начнет одолевать горбатую взлетную полосу по льду замерзшего озера. Порыв ветра — и эта колымага перевоплотится в груду металлолома. Салон наверное не отапливается. Но что делать, ежели ближний пассажирский рейс местной авиалинии в Лейкс-Эдж лишь в конце недели!

Он может и вас захватить. Вы будете в надежных руках — Мак чрезвычайно опытнейший летчик. Эбби молила Бога, чтоб женщина оказалась права. Она терпеть не могла самолеты, даже комфортабельные боинги, полагая, что место человека на земле, а не в воздухе; ежели же он оказывается на высоте выше трехсот метров, означает, отправился в горы. Она желала нанять машинку, но дорога на север была закрыта из-за бурана, и у нее не было выбора.

Наверняка, в штате с территорией, в два раза большей Техаса, с единственной жд веткой и умеренным числом шоссейных дорог передвижение по воздуху числилось нормой, но эта норма была не для нее. Не то что для Лизы, которая летала не лишь на самолетах, но и на воздушном шаре; она любила прыгать с парашютом, даже совершала затяжные прыжки.

Самым небезопасным приключением, на которое отважилась Эбби, была вылазка в горы в Уэльсе. Она опять затопала на месте, смотря на горные вершины вдалеке, упиравшиеся прямо в небо. Она отрешалась в это верить. Во время перелета через океан ей пришлось пережить много противных минут.

Когда самолет из Британии приземлился в Фэрбенксе, она ждала, что перед ней хотя бы извинятся за неразбериху и неурядицу, через которые ей пришлось пройти, но с извинениями почему-либо никто не подошел. Она вздохнула, забрала багаж, зря надеясь, что уж на данный момент, перед тем как она окажется в Лейкс-Эдж, к ней точно подходят и объяснят, что вышло с сестрой.

Натянув шарф на рот и нос, она передала свою единственную сумку Маку — большущему, как медведь, человеку с копной светлых волос и схожими на щетку густыми усами. Он просто схватил ее, подержал на весу, как как будто проверяя, на сколько она потянет, и бросил на землю. Он кивнул в сторону кучи снаряжения, ящиков и коробок на снегу.

Там были лопаты, топоры, лыжи, унты, ружья, коробки с патронами, свернутый в рулон брезент, один ящик с бананами, один — с сигнальными ракетами и остальные никак не обозначенные емкости, в которых могло оказаться все, что угодно, — от гелигнита для ведения подрывных работ под водой до туалетной бумаги.

Она даже пошевелила мозгами, не полярный ли исследователь летит с ними, и здесь увидела второго пассажира. Он шел к ним с пистолетом в руке, на нем была красноватая меховая куртка, подбитые мехом голубые штаны, заправленные в высочайшие резиновые сапоги, на голове — меховая шапка-ушанка. Сероватая многодневная щетина на лице очевидно не соответствовала аккуратненько подстриженным волосам и по-военному развернутым плечам. Он окинул ее внимательным взором с головы до ног.

Эбби привела в ярость его враждебность, и она начала выдумывать, что бы съязвить в ответ, но мужчина отвернулся, поглядел на ее сумку, как будто на мешок со змеями, и процедил через зубы: — Надеюсь, мы из-за вас не упадем. Их и поставить-то некуда. Эбби решила, что он просто безуспешно пошутил, но к ее полнейшему кошмару, минут через 10 Мак вправду вытащил из самолета баки с запасным топливом, место которых заняли канистры с пивом.

От кошмара у нее пересохло во рту, и она серьезно решила, пока еще не поздно, отрешиться от небезопасного перелета и дождаться, когда можно будет ехать на машине. В его голосе она услышала издевку, которую он и не пробовал скрыть. Она гордо вскинула голову и уставилась в небо: — Нисколько!

Меня просто мало волнует мысль, что произойдет, ежели нам вдруг придется совершить внеплановую высадку, скажем для дозаправки. Она поглядела на неприветливые, покрытые снегом горы и содрогнулась. А что, ежели мужчина прав? Она, естественно, не одобряет поведения сестры, но ей совершенно не охото, чтоб Лиза сгинула кое-где там в горах.

Он поднял голову и поглядел на нее. Ее как будто стукнули в солнечное сплетение. Он смотрел на нее, как на навозную кучу, в которую нечаянно угодил ногой. Господи, что такового она сделала ему в предшествующей жизни? А может быть, дело совсем не в ней, а в сестре, которая что-то натворила в Лейкс-Эдж? К радости Эбби, его внимание отвлек Мак: — Послушай, Виктор! Для тебя и вправду необходимо это каноэ? Мы можем привязать его к брюху самолета, но когда мы поднимемся в воздух, твоя лодочка устроит нам развеселую жизнь.

Мужчины закрепили лодку; Мак посадил Эбби за Виктором — тот занял кресло второго пилота, передал ей летные наушники с микрофоном и начал предполетную проверку мотора. От волнения у нее вспотели ладошки, она в полном отчаянии смотрела в иллюминатор, но похоже, там, на земле, никто не собирался запрещать полет и просить прощения перед ней за отнятое время и потрепанные нервишки.

Она летит в Лейкс-Эдж на данной нам развалюхе и не в силах ничего поменять. Она вдруг сообразила, что самолет разгоняется по льду озера. На секунду он оторвался от земли, потом опять плюхнулся на лед. Берег приближался с неописуемой быстротой. В горле застрял вопль — она сообразила, что это конец, но в последнюю минутку машинка взмыла ввысь. Эбби посиживала прямо, сжав зубы, опасаясь пошевелиться, и старалась сосредоточиться на дыхании. Нужно дышать ровно и медлительно, говорила она для себя.

Позже она решила, что, может быть, выйдет из оцепенения, ежели попробует глядеть в иллюминатор на знакомые места. Ей вправду стало мало легче, когда внизу она увидела ленту дороги, ведущей в аэропорт. Машин на ней было не много, они медлительно плыли по грязному подтаявшему снегу. Она вздрогнула от нежданности, услышав в наушниках глас Мака. Она здесь же забыла, что от земли ее отделяет не одна сотка метров.

Откуда, черт побери, Виктор о этом знает? Ею овладела реальная паника. Неуж-то ее помнят все обитатели Лейкс-Эдж! Что им говорила Лиза? Оно будет следовать за тобой, как тень». Естественно, в Лейкс-Эдж ее должны отлично держать в голове, разве что его жители мучаются массовой потерей памяти.

Она не обожала предаваться воспоминаниям о том лете, но иногда запах какого-либо мощного противомоскитного средства либо мяса, жаренного на вертеле, возвращали ее на хребет Брукс, к его жестоким вершинам, сверкавшим в длинноватых лучах летнего полярного солнца. Тогда, в июле и августе, в составе группы ученых-исследователей она работала в одном из крайних величайших и пока не изувеченных человеком заповедников одичавшей природы, который простирается практически по всей ширине Аляски.

Вертолет доставил их из Лейкс-Эдж прямо в сердечко хребта, где они и разбили лагерь. Каждое утро на протяжении 2-ух месяцев группа вылетала в новое место, где они чертили схемы и карты, собирали и упаковывали эталоны самых различных растений, составляли описание флоры и фауны. Вечерком вертолет отвозил их обратно в лагерь, где на вертеле готовился ужин.

Она терпеть не могла эту машинку с пропеллером, но каждый день, проведенный в экспедиции, доставлял ей невероятную удовлетворенность, и она возвратилась в Лейкс-Эдж счастливейшим человеком. Она загорела и окрепла, но самое основное — была по уши влюблена.

Вспомнив те два месяца, проведенные с Кэлом, Эбби покраснела от стыда. Он сопровождал их группу как охотник и проводник, обучая премудростям жизни в Арктике и ограждая от чересчур близких контактов с медведями. Нужно же ей было влюбиться в проводника! До чего же это тупо и банально.

Она ощущала себя полной идиоткой. Мак быстро обернулся к ней в кресле и переспросил: — Каким обоснованием? Изучали условия тундры, чтоб воссоздать их в Великобритании для желающих с ними познакомиться. Мак презрительно фыркнул: — Желают познакомиться с критериями тундры — пусть приезжают сюда. Создатели проекта «Райское место» в Корнуолле в конце концов пришли к такому же выводу.

И дело не лишь в том, решили они, что в Арктике живет не много людей, но и в том, что арктическая растительность, по их мнению, для возможных клиентов недостаточно волнующая и эротичная. Эбби говорила комиссии о умопомрачительных растениях тундры, о том, как приятно дотрагиваться и проводить рукою по мокроватому шелковистому рыхловатому мху и упругому лишайнику, но комиссия посчитала кактусы и горы пустыни наиболее пригодными для собственного проекта.

Набравшись мужества, она в очередной раз выглянула в иллюминатор: они летели над Ченой — река грязно-белой веревкой вилась меж приземистыми зданиями. Город оставался сзади. Самолет попал в маленькую воздушную яму, но позже опять выровнялся.

На борту было прохладно, но с Эбби градом лил пот. Ты в надежных руках». На прошлой недельке было достаточно тепло, и они начали вылезать из берлог. Зимняя спячка закончилась. Эбби поглядела вниз, но из-за сероватой тучи ничего не смогла рассмотреть. Прошло два часа, однообразно гудел мотор, несколько раз она даже пробовала подремать, но стоило самолету хотя бы мало накрениться, она вздрагивала, впивалась пальцами в ручку кресла и на уровне мыслей прощалась с жизнью.

Ну почему она нисколечко не похожа на свою не ведающую ужаса сестру! Эбби не переставала удивляться тому, как они различные. Лиза окончила физико-математический факультет, ее сегодняшние исследования были для Эбби так же недосягаемы, как теория относительности. Ее никогда не занимали отвлеченные понятия, она не обожала рассуждать на философские темы — ее мысль работала только в практическом направлении.

Потому она без всякого сожаления оставляла Лизу корпеть над вычислениями, а сама прогуливалась на луг собирать большие букеты из ветвей ивы с мягенькими и лохматыми желтоватыми сережками. Ее в особенности тревожило прикосновение к земле, которая давала жизнь такому чуду. Самолет начал резко понижаться, глаза Эбби расширились от кошмара. К черту на кулички! Эбби резко выпрямилась в кресле. Снижаясь, самолет вынырнул из тучи.

Эбби приглушенно вскрикнула. Да они не наиболее чем в 30 метрах от поверхности какого-то озера, посверкивающего слоем очевидно подтаявшего льда. Мак спустился еще незначительно, выбирая место для высадки, но позже резко взмыл вверх: — Ну уж нет.

А что это за трещины там, у берега, — ландшафтный дизайн? Мак посмотрел на Виктора: — Для тебя так необходимо достать эту штуку со дна озера, что ты готов посадиться прямо здесь? Мак повернул самолет, снизился и начал всматриваться в поверхность льда. Эбби увидела наизловещие темные трещины, о которых говорил Мак, и решила, что он откажется от сумасшедшей затеи высадить самолет, но машинка почему-либо начала резко сбрасывать скорость.

Эбби не верила своим очам. Сбывались ее худшие опаски — они шли на высадку. В горле застрял крик; практически через несколько секунд самолет, подпрыгивая, заскользил по льду и в конце концов тормознул перед высочайшей горой, поросшей старыми соснами. Наверняка, в летнюю пору тут проходит узенькая береговая линия, но на данный момент все было покрыто снегом.

Вершины неприветливых безлесых гор, обступивших озеро, скрывали тучи. Прямо под утесом притулилась крохотная сторожка, утонувшая в снегу. Вокруг ни души. Ни 1-го следа хоть какого-то зверька, ни одной птицы в небе — лишь унылая, лишенная растительности прохладная пустыня. Для Эбби так и осталось загадкой, что мог тут находить Виктор.

Мак не стал выключать мотор. Эбби вздохнула с неким облегчением: чем быстрее они избавятся от Виктора и его груза, тем безопаснее будет последующий шаг пути. Она спрыгнула на землю, вытащила из самолета ломик и пошла к озеру. Шейку и лицо здесь же начал щипать мороз, ноги через пару минут окоченели. Она осторожно ступила на лед, покрывавший озеро, и ощутила, что он слегка пружинит. Виктор погладил ствол собственного ружья и зашагал прочь, не попрощавшись и даже не посмотрев в ее сторону.

Эбби нахмурилась: отлично бы больше никогда не встречаться с сиим человеком. Эбби поглядела вниз, на видневшееся вдали селение на берегу озера, и у нее опять закружилась голова. Городок размещался в глубочайшей равнине меж 2-мя горами. Она бы ни за что его не увидела, ежели бы не знала, в какую сторону глядеть. Мак понизил самолет, и она разглядела знакомые ели, знакомую главную улицу, знакомую сеть дорожек меж домами — на данный момент они были протоптаны в снегу.

Почти все из приезжающих желают получить его на память о севере. Быстрее всего, спалила, когда избавлялась от вещей, напоминавших ей о Аляске. Эбби придвинулась к иллюминатору. К югу от поселка она увидела очищенную от снега черную взлетно-посадочную полосу. Перед полетом я это уточнил, к тому же тут мы поближе к северу и выше в горах. Для Виктора я не мог этого сделать — некоторого было спросить, но ему срочно необходимо было туда лететь… Поверхность озера приближалась.

У Эбби перехватило дыхание. Мак посадил самолет мягко, как перышко, но она разжала пальцы, лишь когда машинка плавненько подкатила к понтону. Да, судьба очень бесцеремонно вытолкнула ее из уютной оксфордской жизни и принудила пережить леденящий кровь полет в эти одичавшие места.

Эбби про себя решила, что достаточно приемлимо перенесла настолько резкую перемену обстановки, но она чуток не растеряла сознание, когда увидела бескрайнюю белоснежную картину: огромные снежные шапки на горных верхушках и ледяные камни, казалось, готовые с грохотом скатиться вниз по склонам. Ежели дама, говорившая с ней и мамой по телефону, не ошибается, означает, Лиза пропала кое-где в этих горах. Ее отыскивают. У спасателей самолеты, собаки; с ними работают охотники-профессионалы, но в милиции считают, что Лиза погибла.

Хочешь не хочешь, приходится признать, что все чрезвычайно и чрезвычайно серьезно. Пряча руки под мышки, Эбби осторожно выбралась из самолета и огляделась. Мороз к вечеру усиливался. Деревья и постройки как будто прогибались под шапками не так давно выпавшего снега. Городок как как будто вымер — на улице не было ни души. Не глуша мотор, Мак выпрыгнул из самолета с ее сумкой в руках.

Умопомрачительно, но за недолгую поездку Эбби успела привыкнуть к нему и мало расстроилась, когда он протянул ей руку на прощание. Эбби поглядела на небо: — Неуж-то самолеты тут летают и ночью? Он обширно улыбнулся, под щеткой усов блеснули ослепительно белоснежные зубы. Фэрбенкс не так далековато отсюда — вы за день доберетесь на машине.

Но основное шоссе чрезвычайно скоро расчистят. Он уже собрался возвратиться в самолет, но она приостановила его: — Вы понимаете, как добраться до полиции? Ближний в Колдфуте. Надеюсь, вы отыщите сестру. Он дружески похлопал ее по плечу и, прыгая в самолет, бросил на прощание: — Удачи! Самолет, взревев, развернулся, заскользил по льду и взмыл в воздух.

Звук равномерно удалялся, и через несколько минут наступила таковая тишь, что у Эбби зазвенело в ушах. Глас дамы звучал неуверенно, но Эбби ощутила, что в ней поднимается знакомая волна раздражения: как чрезвычайно почти все до нее, та посчитала, что они с Лизой обязательно должны быть похожи. Сестра пошла в мама — таковая же маленькая брюнетка с вьющимися волосами, стремительными движениями, от которых со столов падали вазы и журнальчики.

Эбби постоянно считала себя белой тенью по сопоставлению с ними. Мама говорила, что старшую дочь ей подарили эльфы, чем приводила ту в замешательство и растерянность. Но в один прекрасный момент Эбби тогда было лет тринадцать Джулия устроила в доме генеральную уборку, и девченка наткнулась на пожелтевшую фотографию собственной прабабки: слегка раскосые голубые глаза, малая родинка в уголке рта. Ежели бы она не знала, что это фото норвежки Марики Шикоры, вышедшей замуж за Дьюитта Макколла, она бы решила, что это ее собственное изображение.

Эбби с ног до головы оглядела молодую даму, одетую в полицейскую форму: штаны синего цвета с золотой полосой по бокам, такового же цвета толстая меховая куртка с обилием карманов; на одном бедре пистолет, на другом — рация. Из-под бобровой шапки выбивается кудрявая каштановая прядь. Чуткие коричневые глаза. Помада теплого бежевого оттенка. Дама не отрываясь смотрела на ее волосы. Эбби так и хотелось ей огласить — нет, они не крашеные; да, мне нравится белоснежный колющийся ежик на голове.

Зато ей практически не нужна расческа, а феном она не пользуется совсем. Эбби отлично сообразила тайный смысл сказанного: послушались бы лучше меня и посиживали дома, а не тащились в такую даль. Демарко улыбнулась, как будто прочитав ее мысли. Люд тут щедрый — мне выделили кар. Они зашагали в сторону машинки, на которую указала Демарко. Мы там устроили временный штаб в учительской. Тут у нас нет полицейского участка, лишь ПООП — пост охраны публичного порядка.

На большой скорости «форд эксплорер» заскакал по ухабам, под колесами забавно хрустел снег и грязный лед — поездка больше напоминала езду в груженой бетономешалке. Видимо, накануне дорогу чистила снегоуборочная машинка, так как по обеим сторонам высились практически двухметровые сугробы, но больше никаких машин видно не было. Эбби молча кивнула.

Ей не хотелось говорить о этом, и она уткнулась в окно. На настилах и наклонных крышах бревенчатых домов, стенки которых украшали оленьи рога, лежал толстый слой снега, но вокруг не было ни души. Город как будто вымер — ни людей, ни даже собак на улицах. Все было до боли знакомым, но в то же время дальним, как в кино. Единственное новшество, которое она увидела, — когда-то маленькой туристский центр, предлагающий прогулки в горы, прогулки на каноэ с рыбалкой, расширился, заняв примыкающий магазинчик.

Витрины магазинов наглухо закрывали древесные ставни: реальный наплыв туристов начнется лишь в конце мая. В конце концов машинка повернула направо и тормознула у одноэтажного строения, не схожего на жилое. Правда, строение больше напоминало тюрьму, а не школу. Эбби отстегнула ремень сохранности и вышла из машинки. В лицо стукнул морозный воздух. Вслед за Демарко она поднялась по бетонным ступенькам и вошла в широкие двери. В коридоре пахло хлоркой. Стенки покрывали нарисованные мелом медведи, киты и цветочки, из классов доносился веселый гомон ребятишек, и Эбби на минутку ощутила мир в душе.

Да, но где же предки учеников? Почему город кажется таковым пустынным? Демарко решительно открыла дверь в конце коридора и пропустила Эбби вперед, в душную, похожую на квадратную коробку комнату с побеленными стенками. Там стояли четыре стула, заваленный бумагами дюралевый стол и помятый, как будто его скинули с крыши, картотечный шкаф. На маленьком столике у окна теснились бумажные стаканчики и грязные кружки, валялись пакетики с сахаром и чаем.

На двери сиротливо висело расписание занятий, напоминавшее входящим, что когда-то тут была учительская. Наверняка, его запамятовали снять, когда вывозили вещи. Демарко налила в чашечки кофе из кофеварки и предложила Эбби присесть, но та отказалась: проведя на ногах около суток, она боялась, что, чуть присев, здесь же уснет в данной душноватой комнате.

Демарко села за стол и, взяв в руки зеленоватую папку-скоросшиватель, пробежала очами первую страничку, как будто сверяя факты, потом темно поглядела на Эбби. Та поставила чашечку на подоконник и оперлась о теплую бетонную стенку. Демарко покачала головой: — Пока нет. Ее отыскивают, люди на данный момент там.

Эбби поглядела в окно на пустынную улицу: — Все? А люд из Уайзмена и Колдфута собирает средства. На земле отыскивают собаки, а Рон и Лу, то есть супруги Уолмзли, облетают местность на самолете. Демарко взяла с пола помятую карту, расстелила ее на столе поверх бумаг. Эбби здесь же вспомнила собственного бывшего ухажера, картографа по имени Роберт. Он тогда лишь что развелся, был неописуемо галантен и даже взял ее с собой в Озерный край, что на северо-западе Великобритании, где обучал ориентированию на местности.

Она чуток не погибла от кошмара, когда он предложил ей пожить вкупе. Когда он поставил перед ней условие — или переезжай ко мне, или мы расстаемся, она избрала крайнее. Она не была уверена, что он не возвратится к бывшей супруге, которой названивал чуток ли не каждый день. Опосля Кэла она вообщем не доверяла мужчинам и не шла на сближение. Эбби начала пристально разглядывать зеленоватые, белоснежные и карие заплатки на карте, обозначавшие ледники, ледниковые отложения, расселины, родники, лесные массивы, водопады и изогнутые контуры гор.

Они друзья и время от времени совместно прогуливаются на рыбалку. Он давал ей уроки выживания в этих местах. Она собиралась забрать у него нарты, которые он для нее починил. Но в условленное время она не пришла, и он сам к ней пошел. Осмотрев сарай, он решил, что она уехала на лыжах за собачьей упряжкой. Она припомнила, что Джулия вправду что-то такое говорила, но тогда не направила на это внимание. Лиза время от времени совершает подобные вылазки, но ранее она никогда не попадала в беду. Демарко извлекла бумажную салфетку из 1-го из собственных бессчетных кармашков и громко высморкалась.

Кажется, я говорила, что она получила обморожения и чрезвычайно ослабела опосля того кошмара, который ей пришлось пережить. Она продолжала что-то говорить, но Эбби закончила ее слушать. Она вдруг отчетливо увидела Лизу, которая из крайних сил ползет по снегу: нежное лицо посинело от мороза, на губках запеклась кровь. Эбби облизнула пересохшие губки и с трудом отогнала видение.

Лиза постоянно справляется с трудностями. То, что собака перекусила упряжку и пришла домой одна, не значит, что сестра погибла. Полностью может быть, она, живая и невредимая, в этот момент тоже ворачивается с гор. Да, про себя произнесла Эбби, но с упрямым цинизмом вслух произнесла: — Моя сестра не единственный человек в мире, который курит конкретно эти сигареты и балуется конкретно этими шоколадными шариками. Демарко достала из ящика стола маленькую пластиковую коробку и протянула Эбби: — Это мы тоже там отыскали.

Секунду Эбби казалось, что у нее галлюцинация. В коробке лежало ее собственное колье, которое она купила на средства бабушки Розы на свое шестнадцатилетие. Тоненькая серебряная цепочка с капелькой бирюзы. Эбби не носила его уже несколько лет и понятия не имела, где оно находится. Лиза имела обыкновение брать его без спроса, чем доводила Эбби до бешенства.

Похоже, на этот раз вышло то же самое. Любопытно, когда сестра стащила колье — не так давно либо много лет назад, еще ребенком? Демарко кивнула и сунула украшение в ящик. Эбби желала попросить дать его ей, но сообразила, что придется подождать, пока Лиза не подтвердит ее заявление. Демарко возвратилась к карте: — Позже она обязана была отправиться вот сюда, но похоже, не дошла.

В эту сторожку никто не входил с осени. Эбби провела пальцем по карте: хороших восемьдесят км по равнинам, через озера, леса и горы. В очах Эбби, наверняка, мелькнуло недоверие, поэтому что Демарко добавила: — Меж сторожками издавна проложена лыжня. Поглядите, можно совершить маленький крюк и возвратиться в Лейкс-Эдж. Всего-то каких-нибудь три-четыре дня пути. Как мне понятно, опосля поездок, в особенности в Фэрбенкс, она часто делает подобные вылазки.

Джо говорит, она любит проветриваться. Судя по всему, Лиза совсем не поменялась. Эбби помнила, как, придя из школы, она кидала портфель в кухне и исчезала в саду. В теплое время года сестра забиралась в шалаш на дереве и по последней мере полчаса отсиживалась там, до этого чем с кем-то заговорить. Эбби считала Лизу не от мира этого, для отца ее поведение было непостижимым, а мама называла девченку необычным ребенком.

Эбби подошла к окну. На город опускался вечер, и улица казалась совсем безликой. Может быть, днем, когда возвратятся люди, отправившиеся на поиски, картина не будет настолько безрадостной. Она вздрогнула, когда зазвонил телефон. Демарко взяла трубку. Господи… — Прижав телефон к уху, она вновь расстелила на столе карту. Наступила долгая пауза.

Опустив трубку на рычаг, она с темным видом склонилась над картой. Отыскали Лизу? Демарко подняла голову и в упор поглядела на Эбби. Демарко начала медлительно сворачивать карту, не смотря на Эбби. Эбби не приглянулась таковая уклончивость. Она взяла кружку, но поняв, что кофе остыл, опять поставила на подоконник. Тут неподалеку, я вас подброшу. А завтра, когда отдохнете, мы опять встретимся, хорошо? Эбби вышла за Демарко в прохладную неуютную тишину, смотря на ее прямую спину.

Дама просто ступала по снегу, глаза заблестели, на губках возникло некоторое подобие ухмылки. Эбби сообразила — это всплеск адреналина. Она жила в бревенчатом, обыкновенном для этих широт домике. На покрытой снегом крыше высилось с десяток темных, размером с тарелку для супа, приемников солнечной энергии, обращенных в небо. Четыре года назад их не было, и Эбби не могла представить, для чего же они там установлены.

Демарко дала ей ключ от входной двери с брелоком в виде оленя. У Дианы хранится запасной ключ. Вы ее помните? Группа возвратилась из экспедиции накануне вечерком. Он собирался тормознуть у друзей, но поздно ночкой прошмыгнул к ней в комнату. Они только-только оторвались друг от друга, отдыхая опосля бурной ночи любви: взмокшие волосы, блуждающие глаза.

Диана, бросив взор на парочку, кинула незапятнанные простыни на пол и вылетела из номера, гневно хлопнув дверью. Эбби кивнула и выбралась на морозный воздух. Внедорожник здесь же рванул с места и, взметая снег, скрылся из виду на скорости раза в три выше той, на которой они ехали к дому. Мороз не ослабевал. Еще не стемнело, а на чистом небе одна за иной начали появляться звезды.

Эбби взяла сумку и поставила на широкий помост перед домом. По одну сторону входной двери стояли лавка и маленькой круглый стол с ржавой консервной банкой, которую Лиза приспособила под пепельницу: в ней было много окурков. Четыре года назад сестра так желала кинуть курить! У Эбби закружилась голова от вновь нахлынувших воспоминаний.

Эбби ощутила маленькое упругое тело сестры, которую прочно обняла, когда четыре года назад прилетела в Фэрбенкс, ощутила запах ее волос — Лиза воспользовалась апельсиновым шампунем. У нее был гулкий заразительный хохот, люди смотрели на их и улыбались: так было постоянно, когда их лицезрели вкупе. Согреваясь в лучах сестры, Эбби тоже хохотала. Лиза находилась рядом, как будто не было 4 лет молчания. Сердечко отозвалось глубочайшей тянущей болью, как будто чья-то огромная рука сжимала грудь.

Она не могла поверить, что с Лизой случилось что-то ужасное. Жизнь била в ней ключом, ее нереально представить мертвой — необходимо все время о этом держать в голове, по другому сердечко расколется, как кубик льда под каблуком. Она повернула ключ в замке и осторожно толкнула дверь. В доме было так тихо, что тишь давила на барабанные перепонки. Чтоб избавиться от противного чувства, Эбби постучала ногами о порог, сбивая с обуви снег, и вошла вовнутрь.

На нее пахнуло таковым холодом, как будто тут не топили по наименьшей мере несколько месяцев. Нащупала выключатель. В далеком углу зажглась тусклая лампочка. Взор свалился на груду сероватого меха перед печкой. Она инстинктивно отпрянула назад, но волк не двинулся с места — это была всего только волчья шкура. Сердечко по-прежнему неистово колотилось в груди. Для чего Лизе пригодилась волчья шкура!

На вешалке около печки висела мужская длиннополая шуба, меховая шапка и перчатки. Любопытно, чьи это вещи и как нередко этот человек тут бывает? Она оглядела гигантскую гостиную, которая была также и кухней, и столовой. Как постоянно у Лизы, везде царил беспорядок: горы немытой посуды, пакеты с просыпавшимися хлопьями, которые валялись повсюду, хлебные крошки, открытые банки с джемом.

Дверцы шифанеров распахнуты, на полу клочья рваных журналов и бумаг… Нет, это не обыденный для Лизы беспорядок. Она сбежала по ступеням и нашла распахнутую заднюю дверь. Замок был выломан, вокруг валялись щепки и опилки. Она осторожно выглянула на улицу, но не увидела никаких новых следов на снегу — только слегка припорошенное маленькое пепелище.

Перед тем как прикрыть дверь, она опять окинула взором представшую перед очами картину. С какой стати в это время года Лиза жгла во дворе костер? Ежели ей пригодилось что-то спалить, почему она не пользовалась печкой в доме?

Откинув ногой снег с пепелища, она увидела обугленные компьютерные диски и железные кольца от скоросшивателей — сплав почернел и покорежился. Какого черта!.. Несколько секунд Эбби смотрела на эту бесформенную кучу, позже ринулась к дому. В одной спальне очевидно что-то находили, в иной, сразу служившей Лизе кабинетом, — тоже: на столе у окна ни одной тетради, ни одной папки в столе; пропал комп и диски.

Она еще раз оглядела взломанную дверь, ощущая звонкие удары сердца. Тут очевидно был грабитель — не Лиза же сорвала с крючков одежду и оставила открытой дверцу холодильника. Но почему жгли ее записи? Она сама либо тот же грабитель? А Томас — знает ли о этом ее возлюбленный руководитель? Трясясь от холода, Эбби поднялась наверх в поисках телефона. Собственный мобильный она оставила дома, поэтому что тут, на Аляске, мобильная связь не работала.

Что касается радиосвязи, она действовала, лишь ежели говорящие находились в поле зрения друг друга, в неприятном случае можно было с таковым же фуррором перекрикиваться. Даже обыденные проводные телефоны трещали и не постоянно обеспечивали надежную связь, потому обитатели сельских районов предпочитали любительское коротковолновое радио. Она извлекла телефон из-под стола, где горой лежали научные журнальчики. Трубку сняла дама. Эбби представилась и объяснила, что вышло. Подождите секунду. Дама с кем-то побеседовала, но слов, не считая собственного и Лизиного имени, Эбби не могла различить, опосля этого раздался щелчок, и дама сказала: — Она говорит, что подъедет к для вас, как лишь освободится.

Демарко заехала практически на полчаса, осмотрела сломанный замок, сделала в блокноте несколько пометок и произнесла Эбби, что кражи со взломом в этих местах хоть изредка, но случаются. Она уже направилась к выходу, когда Эбби спросила: — А вы не желаете вызвать кого-нибудь, чтоб снять отпечатки пальцев? Ежели мне покажется, что это нужно, я вызову сюда ребят из криминалистической лаборатории, но неуж-то, по-вашему, это нам что-нибудь даст?

Эбби покачала головой. К тому, что осталось на пепелище от дисков и скоросшивателей, она отнеслась не чрезвычайно серьезно, но Эбби уже сообразила, что Демарко не любит делиться информацией и не стоит принимать видимое отсутствие реакции за ее точку зрения.

Она приладила к многострадальной двери щеколду и решила принять душ. Лизин халатик на полу напоминал маленький бассейн с разлитой в нем желтоватой краской. Сестра любила калоритные, насыщенные краски и могла надеть наряд, в котором были собраны зеленоватый, оранжевый, лиловый и красноватый цвета, не обращая внимания на то, смешиваются они либо нет. Сердечко как как будто свалилось на дно глубочайшей каменной расселины, она сжала зубы.

С Лизой все будет отлично — другого просто не может быть. Она натянула на себя голубий мужской халатик, висевший на полотенцесушителе, подогрела банку супа-пюре и начала есть, уставившись в пустой экран телека. В голове было так же пусто, тело вело себя как в замедленной съемке; казалось, кровь движется по сосудам в два раза медлительнее. Чрезвычайно не хотелось звонить мамы — Эбби с трудом подносила даже ложку ко рту, — но нужно, по другому Джулия сойдет с мозга от переживаний.

Она отсчитала назад восемь часов — в Великобритании было два часа дня. С тобой? Эбби глубоко вздохнула: — Поиски длятся. Она, естественно, знала, что у мамы вряд ли начнется истерика, но услышав ее размеренный, хотя и слегка дрожащий глас, испытала некое облегчение. Она решила не говорить ни о сожженных документах, ни о взломе — не стоит добавлять к ее переживаниям за дочь излишние волнения. Она мне даже его фото прислала. Эбби, дорогая… — глас мамы вдруг зазвучал неуверенно, что ей было несвойственно.

Ежели бы я лишь могла поехать… — Знаю, мать. Я тоже рада, что сюда приехала, — солгала она и здесь же переменила тему. Эбби ощутила, как в ней поднимается волна любви к этому человеку. Он бросил все, чтоб им посодействовать. Он, как и Эбби, отлично знал: ежели Джулию бросить одну, она не будет о для себя хлопотать. Конкретно потому опосля окончания факультета ландшафтного дизайна в институте Лидса Эбби подыскала для себя работу в Оксфорде и стала жить с мамой.

Честно говоря, она сделала это больше для себя, чем для нее: она еще меньше переживала, зная, что каждый день опосля работы будет рядом с ней. Эбби незначительно побеседовала с Ральфом, позже повесила трубку. Не в силах усидеть на месте, она перемыла гору грязной посуды, позже попробовала хоть незначительно привести в порядок комнату. Занимаясь уборкой, она сразу пробовала ощутить Лизин дух, но ее не покидало чувство, что она в совсем чужом доме. На прикроватной тумбочке стоял стеклянный ночник в форме выпрыгнувшего из воды дельфина и лежала замусоленная книжка в бежевой мягенькой обложке.

Видимо, книжкой воспользовались повсевременно. Эбби взяла ее в руки. Написанная военным издательством, она, похоже, содержала сведения обо всем, что лишь можно для себя представить, — от ориентирования на местности, организации поиска и патрулирования до разведения костров и приготовления еды. В книжке было бесчисленное количество диаграмм и рисунков капканов для животных и силков для птиц, прикрытых деревьями ям и скелетов животных. А еще статьи о том, как выстроить безупречное убежище во время бурана.

Сколько Эбби себя помнила, Лизу постоянно чрезвычайно интересовал вопросец выживания в экстремальных критериях, что в конце концов привело ее к исследованию вопросцев защиты окружающей среды. Либо все было наоборот? Эбби отложила книжку. Она выдвинула верхний ящик, ожидая узреть в нем бумажные салфетки либо, может быть, кучу презервативов, но то, что там оказалось, принудило ее ловить ртом воздух, как будто ей перекрыли кислород.

Из ящика на нее смотрели ее собственные письма. Она резко задвинула ящик и уставилась на него, как на опасное ущелье, в которое вот-вот свалится. Призвав на помощь все свое мужество, она опять открыла ящик, вытащила оттуда стопку перевязанных ленточкой писем, развязала и начала их перебирать. Некие она писала на листочках, вырванных из школьных тетрадей, — одни были испещрены рисунками, изготовленными детской рукою, остальные аккуратненько написаны на специальной почтовой бумаге.

Тут были открытки, которые она посылала сестре из Уэльса, с севера Франции, из Парижа — наверняка, все-все ее почтовые отправления. Пальцы наткнулись на собственные дурные картинки, которые она, возможно, бездумно нацарапала, разговаривая по телефону, — Лиза даже их сохранила. У нее закружилась голова, и она опустилась на кровать. Сама она не оставила ни 1-го Лизиного письма. Возвратившись с Аляски четыре года назад, она в тот же вечер торжественно спалила их все до крайнего.

Практически онемевшими пальцами она выдвинула последующий ящик. Он был доверху забит их детскими фото. Вот они на велосипедах; катаются на пони; около палатки в саду; открывают рождественские подарки; обедают в возлюбленном кафе. А вот одна из их в детском пластиковом бассейне бьет по воде ладошкой, брызги поблескивают на солнце, 2-ая стоит рядом — обе загорелые, с ухмылками во весь рот. В ушах зазвучал их счастливый детский визг. Как же она обожала младшую сестру!

Скачать песню колосилась поле конопли и мака медицинская марихуана это

Поле наркоманов,классная песня.аккорды

Предложить загрузка тор браузера gidra считаю

УСТАНОВИТЬ ТОР БРАУЗЕР KALI LINUX HYDRARUZXPNEW4AF

Женщина пятницу не - вакансию жалобы в подбору. Компании ничего не Вы сказала,что ниже. Записаться на не Ukraine, сказала,что Арт.

Приблизившись еще на некое расстояние, можно различить посреди сплошного трескучего шума наиболее громкие звуки, дозволяющие додуматься, что имеешь дело с большущим количеством каких-либо птиц, а скоро, еще приблизившись, явственно уже слышать, что весь этот неимоверный шум слагается из множества зябличьих голосов, «пинькающих» и распевающих свою гулкую песню.

Когда подойдешь еще поближе, очам представляется последующая картина: деревья лесной опушки, еще безлиственные, практически осыпаны обилием зябликов, из которых каждый либо «пинькает», либо выкрикивает свою песенку, перелетая время от времени с 1-го дерева на другое или гоняясь, играючи, друг за дружкой, при беспрестанном громком «пиньканье».

На земле — на проталине — кишит такое же множество этих птиц, утоляющих собственный голод; а меж деревьями лесной опушки и проталиной в воздухе происходит необычайное движение — слетание и перелетание почти всех 10-ов птиц, из которых одни, подкрепив свои силы на проталине, перелетают попеть и отдохнуть на деревья к своим распевающим сотоварищам, остальные же, напротив, натешившись вволю песнями и играми, спускаются опять на ту же гостеприимную проталину покормиться.

И это длится до тех пор, пока вся гулкая пернатая ватага, отдохнув довольно, перекусив чем бог послал и натешившись песнями, не спохватится, что пора, но, и честь знать, да и трогаться в предстоящий путь. Тогда вдруг, точно по команде, смолкают «пиньки» и песни, прекращаются игры, и, как будто вихрем, снимается вся свора с деревьев и с земли наверх, на воздух и, взяв направление на северо-восток, прячется в несколько секунд из глаз наблюдающего.

Когда мне в первый раз привелось быть очевидцем такового явления до того времени никогда не слыхав и не читав ни о чем схожем — я был как очарованный! Кто знает громкую и гулкую песню зяблика и любовался ею поблизости в летнюю пору у себя в саду, тот согласится со мной, что несколько сотен таковых песен, сразу звучащих на маленьком пространстве, ввиду покрытых еще местами снегом полей, должны составить вправду замечательный и единственный в собственном роде концерт! Так, я знал 1-го зяблика, который в течение 4 лет каждую весну, в конце марта, прилетал в один и тот же маленькой садик, расположенный меж 2-мя жилыми домами, и свивал для себя гнездо постоянно в одной и той же развилине.

На 5-ый год этот зяблик уже не явился — возможно, умер во время прилетного а может быть, и отлетного путешествия; заместо него в середине апреля возник иной зяблик с самочкой, и эта парочка свила для себя гнездо уже на иной березе, в другом конце сада. Узнавал я собственного зяблика по песне.

Для неопытного уха песни всех зябликов звучат на один лад, обычное же ухо постоянно просто может отыскать разницу в песне того либо другого зяблика. То же можно огласить и относительно песен почти всех остальных птиц. Что же касается самочки моего зяблика, то тяжело огласить, была ли все эти 4 года у него одна и та же самочка либо они изменялись. Тяжело это огласить поэтому, что у зябликов, как и вообщем у большинства наших певчих птиц, поют песню лишь одни самцы, самочки же лишь, как говорится, чирикают, то есть издают недлинные звуки: призывные, которыми самочка призывает собственного самца либо деток, предостережения либо беспокойства, любви и ласки и т.

Гнездо зяблика, представляющее собой полностью мастерскую постройку, имеет практически шарообразную форму и лишь сверху мало срезано. Его толстые мягенькие стены, сотканные из маленького зеленоватого мха, ласковых корешков и былиночек, снаружи покрыты лишаями, взятыми с того дерева, на котором помещается гнездо; так что, ежели глядеть на него снизу, с земли, гнездо это имеет поразительное сходство с маленьким наростом, выросшим на дереве. Ежели гнездо помещается на березе, то снаружи в него вплетаются и куски белоснежных пленочек, снятых с поверхности коры березы.

Внутренняя полость гнезда имеет чрезвычайно мягенькую постельку, состоящую из пуха, перышков и шерсти. Пока продолжаются постройка гнезда и высиживание самочкой яиц, самец-зяблик поет практически беспрестанно целый день и ревниво охраняет ближайшую окрестность гнезда от посещений остальных зябликов. Только лишь он заслышит поблизости песню собственного собрата, как тотчас же с яростью кидается в ту сторону, откуда раздалась песня, и изгоняет непрошеного гостя.

При этом сплошь да рядом дело оканчивается беспощадной дракой меж противниками. Часто можно созидать, как они, разгорячившись, практически схватывают друг друга за шиворот и, не будучи наиболее в состоянии свободно владеть крыльями, кувырком падают, сцепившись, на землю, опосля чего же, возможно, опомнившись от падения, обыкновенно разлетаются в различные стороны. Самочка кладет пять-семь яичек, покрытых на бледно-голубовато-зеленом фоне темными пятнышками и точками. Высиживание длится около 14 дней, при этом самчик сменяет периодически самочку, когда она слетает с гнезда, чтоб покормиться.

Птенчики выкармливаются обоими родителями и получают в еду только насекомых — по преимуществу гусениц различных бабочек. По вылете из гнезда юные зяблики обыкновенно достаточно скоро стают полностью самостоятельными и тогда покидают собственных родителей. Зяблик — птица бойкая, ловкая, умная, но задорная и драчливая; в неволе, в клеточке, она изредка становится полностью ручной. Где зябликов не обижают, не отпугивают, а напротив, кидают им зерна либо крошки хлеба, там они стают чрезвычайно наивными и безбоязненно приближаются к человеку.

Так, обедая в летнюю пору на балконе либо в саду, можно так приручить этих милых птичек, бросая им крошки хлеба, что они будут крутиться около самого стола и даже вскакивать на спинку стула, что мне самому не один раз случалось созидать. На воле зяблик целый день в движении и несколько успокаивается только в самые жаркие полуденные часы.

На сучке во время пения посиживает расслабленно, стройно вытянувшись кверху; охотно передвигается по сучку плавными движениями в боковом направлении. На земле держится практически горизонтально и двигается вперед очень грациозно, маленькими прыжками, практически не отделяясь от земли, при этом часто «пинькает» либо «рюмит», то есть издает типичные и достаточно громкие звуки, вроде «рю-рю».

Вообщем, «рюмит» зяблик чрезвычайно нередко и сидя на дереве. Когда опосля ясной погоды солнце закроется тучами и петушки начнут орать, возвещая дождик, начинают «рюмить» и зяблики. В осеннюю пору и в зимнюю пору еду зяблика составляют основным образом масляничные, а нередко и мучнистые семечки разных растений, подбираемые только с поверхности земли. С весны же и до конца лета, когда все прошлогодние семечки проросли, а новейшие еще не созрели, зяблик питается лишь насекомыми, которых собирает на земле, снимает клювом с веток и листьев деревьев и даже ловит время от времени на лету.

Питаясь таковой двоякого рода едой, зяблик, с одной стороны, причиняет хозяйству человека некий вред, а с иной — приносит пользу. Вредит зяблик в большей степени посевам масляничных семян льна, конопли и остальных , которые он подбирает как в полях, так и на грядах огородов и лесных питомников. Лесничему приходится много заботиться над охранением в питомниках собственных посевов хвойных семян сосны, ели, лиственницы, пихты от непрошеных гостей. Пользу же приносят зяблики ликвидированием на полях во время весенних и осенних перелетов множества семян сорных растений, а в весенние и летние месяцы — огромного числа насекомых, посреди которых есть и много вредных для леса и в индивидуальности для фруктовых садов.

Итак, с одной стороны — вред, с иной — полезность. Но ежели к полезности прибавить еще значение данной нам птички как декорации и очаровательного оживления наших садов, парков, рощ и лесов и, следовательно, как усладительницы тотчас очень несладкой жизни людской, то, естественно, чашечка весов с полезностью, приносимой зябликом, намного перетянет чашечку с причиняемым им же вредом.

Отсюда, разумеется, вытекает обязанность — беречь, обожать и охранять эту милую птичку, простив ей ее невольные хотя тотчас, может быть, и очень досадные и бьющие несколько по кармашку грешки, а не преследовать и истреблять, как это, к огорчению, делают некие близорукие и бессердечные! В конце лета зяблики начинают собираться в маленькие стайки, которые мало-помалу все разрастаются, так что к середине сентября встречаются уже своры по несколько сот штук.

Они странствуют по полям, лесам и рощам, посещают огромные сады, парки и аллейки, повсюду находя для себя обильную в это время года еду и запасаясь силами к дальнейшему дальнему путешествию. В крайней трети сентября своры зябликов уже покидают северную Россию, отлетая на наиболее гостеприимный юг.

Зимуют зяблики в южной Европе и северной Африке. Вообщем, единичные экземпляры часто перезимовывают и в южных, юго-западных и даже западных наших губерниях к примеру, в Прибалтийском крае. Прибыв на места собственных зимовий, зяблики продолжают держаться теми же бессчетными сворами, какими покинули свою родину, ясно сиим демонстрируя, что они себя там ощущают не дома, а только временными зимними гостями.

С пришествием на юге весны зяблики-самцы начинают потихоньку налаживать свои песни, как бы вновь им обучаясь, и потом, наладив их как следует, в полный глас, снимаются со собственных зимних квартир и с веселым оживлением летят на собственный хотя и дальний и не постоянно приветливый, но все-же милый и дорогой сердечку родной Север. В комнате, в клеточке, зяблик встречается не в особенности нередко.

Вообщем, есть особые любители комнатных зябликов, которые за отлично поющего зяблика с песней, состоящей, говоря языком птичников, «из чрезвычайно длинноватых и мощных россыпей, трелей и почти всех остальных схожих колен и штук богатейшей постановки и вообщем исполнения» [90] 90 Шамов И. Наши певчие птицы и проч. Подкармливать комнатного зяблика следует консистенцией семян с прибавкой муравьиных яиц и тертой морковки с толченым белоснежным хлебом.

На таком корме у меня зяблик жил 3 года в большом садке с иными птицами и ощущал себя, по-видимому, прекрасно: просто линял, был прекрасен и с марта начинал уже петь полным голосом. Потом я выпустил его на свободу.

Никак не следует давать зяблику много конопляного семени, от которого он со временем слепнет. Нравом и образом жизни во всем сходный с зябликом, вьюрок резко различается от него собственной чрезвычайно пестрой окраской: черно-синие цвета воронова крыла головка и спинка, белоснежное надхвостье, желто-красные горлышко и грудка, белоснежное брюшко, белоснежные и желто-красные продольные и поперечные полосы на темных крыльях — вот главные краски прекрасного весеннего оперения вьюрка-самца.

В осеннем оперении головка и спинка у него пестрые темные с бурым. Самочка окрашена сходно с самцом, но лишь все цвета ее оперения существенно бледнее. В средней и южной Рф, как было уже упомянуто выше, вьюрка можно созидать лишь поздней в осеннюю пору, когда громадные своры этих птичек — часто тыщами в одной стае — перелетают с севера на зимовье в южные страны Европы в Испанию, Италию, на Балканский полуостров, Кавказ , и ранешней в весеннюю пору при обратном просвете на север.

Их не тяжело узнавать по призывному клику, звучащему вроде протяжного «квээк», который они издают во время полета. Шум от тысячеголовой болтовни огромной своры вьюрков, остановившейся на кормежку в какой-либо роще либо в перелеске, бывает слышен время от времени за милю и даже больше. Питается вьюрок, так же как и зяблик, в большей степени масляничными семенами, в весеннюю пору же и в летнюю пору — насекомыми.

На полях эти птицы чрезвычайно полезны как истребители множества семян сорных растений. Вьюрка-самца держат время от времени в клеточке за его красоту. Подкармливать его следует так же, как и зяблика. Что же касается до его пения, то оно чрезвычайно некрасиво и состоит из бессвязного набора различных, совсем не музыкальных, звуков. На горных лугах Кавказа, выше древесной растительности до футов [92] 92 м.

Он существенно крупнее зяблика, сверху темно-бурый, снизу сероватый, с черным горлышком и чрезвычайно широкой белоснежной полосой на каждом крыле. о виде жизни данной для нас птички пока еще понятно чрезвычайно не много. Славно стало на улице: везде чистенько-беленько, ни грязищи, ни слякоти. Пройдешь, где хочешь — везде твердо и прочно, лишь снег под ногами похрустывает. А уж как везде красиво! Про лес нечего и говорить: он сейчас, что твой хрустальный дворец, сверкает на солнышке.

Даже на поле и на выгоне, которые еще вчера своим монотонно бурым цветом через осеннюю «моросю» наводили тоску на душу, сейчас любая сухая былиночка, уцелевшая на меже либо на краю канавы, каждый тоненький прутик, торчащий из земли, каждое корявое дерево, обглоданное скотинкой, стоят нарядные-пренарядные, разубранные, как будто королевская окружение из магической сказки: кружевом и лебяжьим пухом, серебром да бриллиантами… На что уж глинистый, поросший кустиками репейника, овраг, в который еще вчера чуток не на четвереньках приходилось спускаться, чтоб зачерпнуть студеной водицы из бегущего в нем родника, — и тот сейчас, как будто сад с необычными прекрасными кустиками и деревцами, — так разукрасила и изменила бабушка-зима неказистые кустики репейника.

Что это? Да никак на репейнике за ночь распустились новейшие цветы?! Уж не бабушка ли зима шуточку подшутила? Да какие еще прекрасные цветы-то, куда привлекательнее летних; пестренькие — на одном цветке и красноватый, и белоснежный, и желтоватый, и даже темный цвета!.. Это один щегленок отстал от собственных товарищей и манит их к для себя назад: уж чрезвычайно, обязано быть, по вкусу пришлись ему семечки большой лохматой репейниковой головки, на которой он так искусно примостился.

Воспользуемся его близостью к нам и полюбуемся на пестренького красавца. Что за очаровательная птичка! Совершенно картинка! Да и нередко же малюют красавца-щегла на картинках: в редкой раскрашенной азбуке не найдется на буковку Щ размалеванного время от времени совершенно неправдоподобно щегла. Щегловка самочка щегла таковая же наряженная, как и щегол, и лишь бывалые птичники могут различать их друг от дружки по наиболее развитым у самчика черным усикам, находящимся при основании клюва, также и красноватый цвет на «лице» щеглихи не так ярок, как у щегла.

Юные щеглята резко различаются отсутствием красноватого и темного цветов на голове и наличием бурых крапинок на груди. Как будто крупная пестрая бабочка, пропорхнул он мимо нас. Как славно мелькают на солнце его желтоватые полупрозрачные крылышки!.. У нас, под Петроградом, щеглов водится не в особенности много; изредка встречаются, в осеннюю пору и в зимнюю пору, стайки больше чем из шести-восьми штук.

В весеннюю пору и в летнюю пору эти птички также не в особенности нередко попадаются у нас на глаза; но чем далее на юг, тем щегол становится многочисленнее. Возлюбленным местопребыванием щегла в весеннюю пору и в летнюю пору служат местности, в которых группы деревьев, сады и рощи чередуются с открытыми местами.

Огромного, темного хвойного леса краснолесья щегол совсем избегает и постоянно предпочитает ему наиболее светлое, комфортное и различное чернолесье. В индивидуальности же любит он фруктовые сады, в которых охотно и гнездится, выбирая для собственного гнездовья в большей степени грушевые деревья, в особенности им возлюбленные. Щегол — птичка очень подвижная, ловкая и изящная во всех собственных движениях.

Сидя на ветке дерева — постоянно высоко и открыто, он держится, как говорится, подобравшись, постоянно стройно, прекрасно и грациозно и вообщем производит воспоминание, как как будто сознает свою красоту. Нрав у щегла очень общительный и уживчивый, не лишь относительно собственных братьев-щеглов, но и остальных птиц к примеру в общей клеточке, в комнате; лишь у кормушки он проявляет некую драчливость.

Щегол умен, до некой степени даже хитер, очень понятлив и просто выучивается разным трюкам и фокусам — в неволе, очевидно. Будучи пойман и посажен в клеточку, скоро осваивается со своим новеньким положением, привыкает к владельцу и вообщем становится милейшей комнатной птичкой. При соответствующем уходе он может прожить в клеточке до 20 и наиболее лет. Щегол — большой мастер в лазании и только мало уступает в этом деле синицам.

Он профессионально цепляется снизу к тончайшим древесным веткам, для того чтоб, к примеру, добыть из раскрытой ольховой шишечки лакомые семечки либо же снять с распустившейся почки какую-нибудь гусеницу либо личинку. Песня щегла достаточно громкая, приятная, различная и очень радостная и задорная.

За свое пение он состоит в большом почете у любителей комнатных птиц. Выразить словами песню щегла достаточно трудно; она представляет собой пестрый набор совсем типичных звуков, посреди которых повсевременно слышится характерное «иглит» либо «игли-иглит». Поющий щегол все крутится то на право, то на лево, подобно тому, как это делает канарейка, ретиво поющая на жердочке собственной клеточки. В неволе щегол поет практически круглый год, на свободе он молчит только во время линяния которое происходит обыкновенно в июле да еще в чрезвычайно уж дурную погоду.

Морозов и снега наша птичка не боится: в ясные зимние дни его милая задорная песенка звучит практически так же забавно, как и в теплые дни мая. Щегловка песен не поет. В весеннюю пору, с расцветанием фруктовых деревьев, щеглы приступают к выводам деток. Щегловка несет четыре-пять яичек, голубовато-зеленая либо белоснежная скорлупка которых испещрена, в большей степени на тупом конце, красными крапинками и пятнышками.

Высиживание длится 13—14 дней. Как постройкой гнезда, так и высиживанием занимается лишь щегловка; щегол же все время ретиво распевает свои песенки, сидя обыкновенно на том же дереве, на котором находится его гнездо. Юные щеглята выкармливаются сначала маленькими личинками насекомых, живущими на ветках деревьев, а под конец — размягченными в зобу родителей семенами разных растений.

По вылете из гнезда юные держатся совместно, под управлением взрослых. Питаются они личинками насекомых, которые собирают по деревьям, а также семенами мака, льна, конопли и остальных травянистых растений. К осени выводки щеглов сбиваются в своры и начинают вести кочевую жизнь, передвигаясь мало-помалу к югу, на их же место передвигаются с севера новейшие стаи; потом и эти подаются наиболее к югу, их подменяют еще наиболее северные и так дальше. Таковым образом, в данной местности практически круглую зиму можно встретить щеглов, из чего же, но, совсем не следует, что щегол — оседлая птица данной для нас местности, то есть живет в ней безвылетно круглый год.

Может быть, некие отдельные парочки и остаются то тут, то там зимовать на собственной родине — в индивидуальности в подходящие годы, когда эти птицы находят для себя довольно еды. Вообщем, проследить это достаточно тяжело. По мере перекочевки к югу стайки щеглов все растут да растут и добиваются время от времени к концу осени численности до пары сот штук.

С пришествием зимы огромные своры начинают понемногу разъединяться, разбиваясь на наиболее мелкие; в конце зимы изредка можно встретить стайки больше чем из 10—20 штук. Главными местами кочевки щеглов служат маленькие заросли в полях и садах, огороды и пустыри, заросшие репейником, чертополохом и схожими сорными растениями, которые торчат даже над достаточно глубочайшим снегом и содержат в собственных семенных головках обильный и настолько возлюбленный щеглами корм. Когда же семечки репейника частью обобьются птицами, частью же разнесутся ветром, щеглы передвигаются на березы и ольхи, где и питаются семенами этих древесных пород.

С пришествием весны стайки щеглов ворачиваются к местам собственных гнездовий, разбиваются на парочки и в мае опять приступают к выводу птенцов. Популярна посреди рэперов. Барсик — баритоновый саксофон. В духовой музыке нередко исполняет обязанности бас-кларнета и фагота. Облагает довольно огромным весом, габаритами и стоимостью.

Также для обозначения этого инструмента употребляется слово «барик», но «барсик» — наиболее верная словоформа. Батарея — аккордеон, , гармонь за очевидное сходство с отопительным агрегатом , также расово верный виртуальный драм-сэмлер Battery от конторы Native Instruments. Башлять — оплачивать выступление. В широком смысле — рассчитываться вообщем. Бекар — не считая знака отмены предшествующего знака альтерации для нотки, у которой он стоит, ещё и просто слово, значащее отмену чего-либо аналогично «отбой», «амба» К примеру — «Ну что там, будет завтра халтура?

Бемоль — не считая знака снижения тона значит ещё и беременность, из-за соответствующего «пузатого» вида. Также, в среде блюзменов — пивное брюхо. Берляловка — кабак без сцены либо просто места для музыкантов, где нереально играться, да и вообщем неважно какая столовка. От словечка «берлять», то есть просто кушать, которое всё из того же самого сленга стиляг.

Бехрюнгер — уничижительное производное от наименования производителя звуковой техники Behringer, основным образом славящегося своими дешёвыми и убогими микшерами и предусилителями, обширно используемыми на труЪ-блэккерских репетиционных базах, студиях и клубах. Бит — партия ударных в электронной музыке. Время от времени лишь партия.

Также «beat» переводится с британского как «четвертная доля». Блины — экономные электронные барабаны-«пэды» с резиновым покрытием. Прозваны так за соответствующую плоскую форму. Болченый гриф — гриф, крепящийся к гитаре средством шурупов, время от времени винтов. Реальных болтов с шестигранником не было даже на.

У хоть какого крутого миталиста на бочке а еще лучше — на 2-ух, ибо — не [? Значит количество «ударов в минуту», сиречь толикой, коих в такте зависимо от размера может быть до Для различных жанров характерны различные BPM. Подробнее в. Чтоб вычислить BPM песни, необходимо включить ее, позже на драм-машине подогнать темп таковым образом, чтоб синхронизировать его с песней.

Иной метод употребляют докторы пореже — музыканты : подсчитать, сколько ударов пришлось на 10 секунд, и умножить. А еще можно заюзать своё чувство ритма — тоже метод, как ни удивительно. Верзать — испражняться, какать либо же просто срать. Классический жаргон музыкантов времен стиляг. Верзануть — тихо, но очень зловонно попортить воздух. Также — сыграть мимо нот, ошибиться, облажаться в особенности некрасиво.

Верзоха — анальное отверстие, оно же — дырка в жопе. Вертушка — проигрыватель виниловых пластинок. Также устройство для наматывания струн на. Также прием игры на гитаре, при котором идет повторение неких фраз соло- либо ритм- партии. Весло — электрогитара, бас-гитара. Пореже — гриф. Русский аналог пиндосского «axe» — «топор». Ви-би-эр — годный метод кодировки MP3 с переменным битрейтом как правило, колеблется в районе данного значения.

Особо ценен и единственный слушабельный MP3 VBR V0 даёт самый годный звук, ибо битрейт подскакивает время от времени до kbps. Годный метод кодировки из лосслесса в мп3. Различия с вышеупомянутым CBR обыденный анон не услышит, но когда молодой аудиофил откроет для себя существование VBR, он поглядит с тоской и грустью на свои записи в и пойдет качать лосслесс, чтоб позже пережать в ВИБИЭР!!!

Непринципиально, что записи будут звучать лишь ужаснее не постоянно, но нередко , ведь наилучший ВИБИЭР дает примерный битрейт с миллисекундными скачками ввысь либо вниз , а CBR дает неизменный битрейт kbps. Виртуальный аналог — virtual analog, VA синтезатор, имитирующий звучание и метод построения звука «с нуля», как в аналоговых синтезаторах.

Виртуальники имеют некие достойные внимания способности, технически достижимые в куче полифонических моделей, к примеру, в Prophet 5 и неких Коргах и Роландах х, к примеру. Чем и ценны. Хотя, таки да, истинные аналоговые синты звучат в общем и среднем пожирнее, но наименее гибки в управлении, перенагреваются, расстраиваются и недешево стоят. Возня — fret noise, англ. Отчетливо слышен лишь на новейших струнах.

Вокодер — устройство либо программа для обработки голоса да и хоть какого входящего сигнала с возможностью случайного конфигурации тембра с клавиатуры и соответствующим «роботизированным» звучанием как у Kraftwerk. В неких аналоговых синтезаторах была функция вокодера. Габба электронно-танцевальный хардкор — электронный хардкор, характеризующийся «резиновой» обработанный звук басового барабана , скоростью под , матерными голосовыми сэмплами и иными радостями жизни.

Последователь стиля — габбер; часто сиим словом неверно именуют и сам стиль. В особенности популярен в Роттердаме и прилежащих землях. Папа габбы — Marc Acardipane. Мягенькая модификация габбы, хэппи-хардкор, больше похожа на чрезвычайно стремительный евродэнс, в большей степени с мажорными аккордами и, нередко, ускоренными или для придания комического эффекта вокальными партиями. Быдло упрямо объединяeт габбу и джангл с гитарно-нью-йоркским и именует это digital hardcore. Галоп — приём игры на басу, при котором правая рука играет набросок «восьмая-две шестнадцатых-две восьмых-шестнадцатая».

Очень почитаем различными нерусскими Iron Maiden, в особенности любящими соединять его с таковым же ритмическим рисунком для бас-барабана. Один из гитаристов калифорнийской группы Slayer, ввел в обиход приём «обратного галопа», массово используемый и по сей день внезапными тыщами метал-групп.

Гараж — низкокачественная запись, как правило, в стиле панк-рок. В отличие от , где управляются принципом «чем ужаснее, тем лучше» и специально делают запись противной, для гаража прикладываются некие усилия и запись стараются сделать слушабельной. А низкое качество выходит по большей части не сознательно, а от отсутствия способностей и обычной аппаратуры.

Практически сам термин гараж появился в середине 60-х годов, задолго до возникновения панк-рока. Гаражные группы игрались самый обыденный рок тех лет, но отягощённый сиим самым «гаражным звучанием». Также «гараж» — заглавие музыкального жанра. Гейн — вышло от заглавие ручки входного усиления gain на педалях и значит уровень перегрузки сигнала. Выражение «гейна добавь» значит увеличь уровень перегруза выходного сигнала, а выражение «гейна маловато» —применён очень слабенький перегруз.

Применимо в основном лишь к миталу, ибо ручка гейна есть на почти всех усилителях, вплоть до микрофонных и звуковых карт. Почаще всего гитарастами зовут гитаристов- , хотя куда почаще это слово употребляется в ироническом ключе, не неся в для себя никакой злости. Глитч англ. Православной програмкой считается dblue glitch либо reFX Trasher, с помощью которых современные IDM-щики рвут все шаблоны без каких-то мозгов. Выходит говно. Соответствующие примеры — Depth Affect, Daisuke Tanabe.

Глушение — palm mute. Наряду с триольками — фактически один из главнейших приемов игры в митале. Говнорок — общее и очень меткое заглавие унылого и безблагодатного руССкого рока т. Выражение старенькое и очень популярное далековато за пределами интернетов. Может быть, слово придумано Фёдором Чистяковым, баянистом и вокалистом фолк-панковой группы «Ноль», или бас-гитаристом той же группы Дмитрием Гусаковым:.

Натянул на фендер струны, Медиатор в руки взял, Ебанул стакан портвейна И негромко заиграл. Эх рок- говнорок , Фендер-стратокастер, Я и песни петь могу И ебаться мастер. Конкретно от этих усилителей, возглавлявших кабинеты с динамиками, и произошли. Большая часть голов — и чрезвычайно дорогие. Голяха — баян как музыкальный инструмент. Из тех же времён, что и «верзать-берлять».

Лимонка — микрофон. Заглавие вышло от некого наружного сходства первой с крайним, либо напротив. Гроулинг — growling рычащий и маленький, как это может быть, вокал. Чем наименее разборчивым при этом становится текст, тем это наиболее. Высший пилотаж — когда нереально осознать, на каком языке исполняется песня. Нередко употребляется металлическими -группами. В непосвящённых людях, вровень со , вызывает приступы бесконтрольного хохота, который посвященные предпочитают трактовать как проявление кошмара.

Грув — от британского «groove» — колея, канава — правильное сочетание басовой и барабанной либо перкуссионной партии в джазе, блюзе, роке, электронной музыке и т. Таинственное и труднодостижимое качество исполнителя никто не обучит, как делать грув; ты или «в груве», или нет.

Грувбокс — устройство, совмещающее в для себя функции драм-машины, ромплера и, время от времени, виртуально-аналогового синтезатора. К примеру Roland MC Девятсот-девять — драм-машина Roland TR, чрезвычайно активно использовавшая на заре электронной танцевальной музыки. Сейчас звуки го и его собрата TR скачать с и находятся фактически во всех наборах электронных барабанов и числятся классическими. Сама машина представляет собой коллекционную ценность, продаётся изредка и стоит недешево.

Демо , демка, демонстрашка — запись, изготовленная в домашних критериях и предназначенная для отправки на. Существует некая возможность, что на студии демо послушают, до этого чем выбросить в помойку. В современной Рф эта возможность чуток наиболее, чем на сто процентов стремится к нулю. Время от времени демо-записи пишут на студии, и ежели они получаются слушабельными, то это гордо называется « ». Деревяшка , Доска , Дрова — презрительное заглавие акустической гитары приверженцами электрогитар.

А еще доска — это электрогитара, корпус которой изготовлен из одной деки сплошным, без воздушной «прокладки». Также дровами именуется неважно какая нехорошая либо сломанная гитара, в том числе и электро. Также дрова в среде барабанщиков — барабанные палочки. Дивайс — набор оборудования в определенном месте либо у определенного лица. В случае с раздельно взятым музыкантом — это набор эффектов и обработки звука, который он повсевременно носит с собой на выступления и с ним же, как правило, пишется.

Нередко по уровню дивайса определяется уровень музыкальной осведомлённости, степень щепетильности по отношению к собственному звучанию и профессионализм. Диез — не считая знака увеличения тона значит ещё и тюремную решётку из-за собственного соответствующего вида —. Другое заглавие отсидки — «сыграть в ми-мажоре» 4 диеза при ключе. Дижитал хардкор — та же , лишь с панковским уклоном, качеством и звучанием.

Нередко в песнях употребляется записанная без помощи других электрогитара, хип-хоп выполнение текстов панковской темы. Дилэй delay — задержка звука во времени, либо, что то же самое, повторение определённого отрывка звука через определённое время, время от времени с ослаблением больших либо низких частот. В зависимости от времени задержки и громкости этих повторений, сиим эффектом можно имитировать эхо либо реверберацию. А при чрезвычайно небольшом времени задержки меж левым и правым каналом из моно-сигнала возникает рулезный стерео-эффект.

Как правило, время задержки синхронизируется с темпом той либо другой партии. У неких примочек при изменении характеристик дилэя на время изменяется питч у прошлых повторов, чем обожали воспользоваться подпольные и не чрезвычайно, к примеру, музыканты х. Диса — диссонанс. Нестройность, неслияние в восприятии сразу звучащих тонов, звуков. До-ре-ми-до-ре-до — коротенькая мелодия на один такт, обозначающая практически следующее: «А пошел ты ». От посылаемого может последовать ответ соль-фа-ми-ре-до , обозначающий «а пошел ты сам».

Слово пошло от регулятора «гейна» на транзисторных педальках перегруза, где в отличие от ламповых усилителей для получения «тяжёлого» звука фактически никакого перегруза не делается. Термин гитарастов. Еще употребляется в виде слов «подача», «кач». Грубо говоря — игра на инструменте с «душой», упорами. Неважно какая попытка повторить это русскими музыкантами будет. Дропт dropped tuning — строй для гитары, в котором шестая струна опускается в квинту в с 5-ой.

Хотя и почти все кошерные группы играют в нем. Самые всераспространенные вариации: dropped-D см. Пользуется широкой популярностью у музыкантов, так как имеет огромное количество дополнений. Железо — набор тарелок почаще всего это хайхет hi-hat — заглавие вышло от приветственного снимания головного убора , креш crash cymbal и райд ride cymbal , время от времени туда также относится чайна chinese cymbal и сплеш splash cymbal.

Так же именуются hardware-синтезаторы, сэмплеры и эффекты «ты — нищеброд с плагинами, а у меня железо! Жмур — кодовое заглавие халтуры похорон у музыкантов духовых оркестров. Также употребляются выражения Клиент в землю пошел и Контора Земля и люди. Жмур-барабан либо же просто жмур — басовый барабан для марширующих духовых оркестров с ремнём и укреплёнными сверху сдвоенными тарелками. Жмуркоманда — фактически сам маленькой оркестр, играющий на похоронах как правило, на «обычных» похоронах 4 музыканта, но встречается до 10 инструментов, либо настоящий оркестр в униформе с дирижером на похоронах ViP-персон либо военнослужащих.

Жыр — особо приятное грязное, мало размытое, «аналоговое» звучание с приглушёнными высочайшими частотами. Заводка — распространенное посреди заглавие соответствующего «воя», наблюдаемого, в частности, при очень большом на усилителе. А так фидбэк он и в Африке фидбэк. Обратная связь. Запись в линию — традиционно имеется в виду запись гитары без использования комбика и микрофона. При этом - не знают ничего про импеданс и соответственно, про DI-боксы, предусилители и т. Ионика — в русское время в народе так называли хоть какой электрический клавишный инструмент, даже не имевший дела к ГДРовской фирме.

Почти все представители старшего поколения в этом убеждены до сих пор. Кабак — определение для хоть какого жанра, звучания, вокальной техники либо исполнителя, годного только для музыкального сопровождения питейных и остальных веселительных заведений. Кабак», «Набор звукоусиления для кабака». Кабинет — фанерный, пореже древесный кабинеты Framus короб, в который устанавливаются динамики.

В паре с «головой» является готовой системой для усиления гитарного звука. Бывают открытые отсутствует задняя стена и закрытые кабинеты. Кавер — выполнение чужой композиции. Группы, состоящие из , почаще остальных играют каверы. Как ни феноминально, сиим же заняты бывалые профи, играющие в.

Кардан — сдвоенная ударная педаль для. Употребляется для имитации 2-ух бас-бочек на одной. Заглавие получила по собственному основному конструктивному элементу — карданному валу. Также существует заглавие. Изобретён джазовым музыкантом, расовым негром Артом Блэки. Карма — рабочая музыкальная станция Korg Karma. Время от времени иронически отождествляется с самостоятельной боевой музыкальной единицей, которой владелец нужен только для транспортировки, ибо весит очень много «А в этом месте карма сыграет соло».

Также благодаря наименованию нередко упоминается в предложениях типа «Клавишник из него полное гавно, но зато у него не плохая карма». Картошки — однообразная, одноразмерная и однотемповая игра на струнных инструментах. Предположительно появилось из-за типично выглядящих аккордов целыми нотками в партитуре овалы кучкой. Выражение в большей степени всераспространено в среде бас-гитаристов.

Кастом — custom shop то есть не вышедшая в серию либо вышедшая чрезвычайно небольшим «тиражом» гитара хоть какой конторы. Почаще просто гитара, изготовленная на заказ. Катоф — параметр, определяющий частоту среза cut-off frequency частотного фильтра, почаще всего низкочастотного low pass. Наиболее всего всераспространен в субтрактивном синтезе который может быть и , и , и гибридным. Поворот ручки катофа в настоящем времени производит «фффшшшщщщссс», «ууооааээыыееии» и остальные подобные эффекты.

C прибавлением резонанса катоф начинает звучать еще красивее, при наивысшем резонансе да ежели еще и с ЛФО может быть небезопасен для ушей и мозга. Кач — в хип-хоп музыке, создающее определённый эффект при прослушивании с сабвуфером, установленным в Lamborghini. Также заглавие скандальной. Отрезок композиции типа «четыре раза по четыре такта». Употребляется диджеями для.

Ежели человек не умеет считать квадраты, то он мудак и его необходимо выкинуть. Отрезок композиции, включающий одну полную цепочку аккордов в эталоне подобающую одному куплету , на повторении которых базирована рок-музыка. К примеру, «три блатных аккорда» Dm-Am-E-Am. Волна типа square прямоугольные импульсы, меандр в аналоговых синтезаторах.

Не считая того, все «пищалки» в хоть какой технике тот же PC-speaker работают на базе квадратной волны. Квинта — интервал в 5 ступеней. Также квинтой именуют power chord. Конкретно от этого наименования пошло power metal, а совсем не поэтому, что «we are fighting with power and steel». В табах — аккорд с цифрой 5 пример — A5, D5.

Употребляется практически в всех «тяжёлых» стилях от рока, панка и гранжа до блэк-метала и кандидатуры, поэтому как терция с дистошном звучит поганенько для пионэров , а квинты и кварты — жжжжж. Также, в былые русские времена, хоть какое что-то достоинством в 5 единиц — банкнота в 5 рублей, либо пол-литра — у духовиков. Киндер-метал — power-метал с фентезийной темой.

Понятие в обиход ввела Маргарита Пушкина, говоря так о группе «Эпидемия» как будто бы Ария кое-чем лучше. Кир, кирять, кирнуть — в широком смысле, бухать вообщем. В узеньком у духовиков — неорганизованные спонтанные посиделки с бухлом опосля халтуры либо опосля трудового дня. То есть официальный банкет опосля концерта киром именовать нельзя.

Кислота — звук либо партия перегруженного TB либо его имитации при помощи хоть какой расстроенной монофонической пилы с фильтром. Клик — звук метронома, провождающий минус либо подаваемый музыкантам в наушники во время записи либо другого акта выполнения. К древесным метрономам в форме пирамиды Хеопса никогда не применяется. Алсо, частотная составляющая бочки, идущая в начале семпла. Клопа давить — долго держать аккорд, в особенности на синтезаторе. Соответственно, клоподав — ленивый клавишник.

Козел на саксе — выражение, применяемое для обозначения анонимного игрока на саксофоне. Арсенал , но не имеющее к нему ни мельчайшего дела в плане оскорбления. Колбаса — частотная схема опосля доработки частот звукорежиссером либо диджеем, героически обрезающим зашкаливающие частоты и «поттягивающим» провалившиеся.

Колеса — фактически, колеса питча и модуляции у синтезаторов и миди-клавиатур. У неких моделей заместо их — джойстики либо тачпады. Компрессия — эффект динамической громкостной обработки звука, почаще всего употребляется для сжатия динамического спектра инструмента. Сопровождается искажениемЪ тембра. Как правило, первыми жертвами компрессии стают. Жеребцы — рассинхронизация темпа при сведении, случается у нехороших диджеев и аранжировщиков. Заглавие получила из-за соответствующего звучания.

Также, из-за всё того же звучания, зовется «поезд» либо «слоники». Контроллер — наружное устройство для управления программными продуктами либо MIDI-модулями. Как правило — панель с клавишами и крутилками, на которые можно назначать разные функции программ. Также есть ударные и даже духовые контроллеры, либо, к примеру, такие уникальные приборы, как перчатка, надев которую можно настукивать ритм на столе, а он будет преобразован в midi-сигналы.

Котлы — альтовые барабаны и томы. Время от времени применяется к хоть каким барабанам, не являющимися. Постоянно употребляется для неприметной доставки, под видом муз. Не путать с футляром — он жесткий. Кочумать, кочум — заканчивать что-либо, в том числе инструментальную партию. Кочумарь повелительное наклонение — молчать, отдыхать, успокоится.

На кочуме — на расслабоне. Кухня — ударная установка. Ну и кухня же у него! Лабать — играться, в особенности в кабаке, в большей степени механически и бездушно, хотя крайнее и необязательно. Быстрее всего слово вышло от наименования итальянской конторы по выпуску струн La Bella. Лабух , лабуха — ресторанный музыкант. Также уничижительно-ироническое прозвище музыканта вообщем.

Также время от времени слухач, похуист, который может сыграть что угодно без всяких там нот, что часто вызывает зависть у т. Лажа — ошибка в выполнении, нередко незначимая. Латенси latency — задержка от нажатия клавиши до возникновения звука. У latency составляет от 2-х до 8-и миллисекунд человек начинает замечать задержку во время игры при и , у софта — от неприметной до плюс бесконечности.

Лейбл, Лейбак — компания, издающая музыку. На западе лейблы разрешают заработать музыкантам хорошие средства. Леталка — либо с , который заведует фильтром. Существенно пореже — нечто с эффектом «флэйнджер». Лид lead — солирующая партия либо соответствующий «ведущий» тембр синтезатора. В общем случае монофонические одноголосые определяются как лиды, тогда как полифонические многоголосые — как. Обширно употреблялся в музыке х и по сей день является принципиальным мелодическим компонентом большей части электронного звука.

Лоджик — секвенсер Logic Audio, употребляется, начиная с 6-ой версии, только на платформе Mac. Текущая версия — 9, крайняя рабочая на винде — 5. Луп — loop маленький зацикленный музыкальный отрезок как правило, wav-файл. Порезать луп — залупить не путать с.

ЛФО — Low Frequency Oscillator — основанный на генераторе волны низкой частоты модуль в синтезаторе, позволяющий заавтоматизировать изменение какого-нибудь параметра. На практике получаются космические sci-fi звуки либо твердые грязные запилы, которые почти все электронщики извлекают на всех концертах в промежутках меж композициями сделать просто, а публику впечатляет. Маргусалит — пастообразная субстанция неизвестного состава и происхождения, используемая для заливки, заделки, затирки, замазки и отмазки чего-либо, кого-то.

Мастеринг — комплекс мероприятий по выравниванию звучания песен в альбоме. Традиционно включает в себя регулировку громкости, компрессию и наложение эквалайзера. Мастерят постоянно лишь альбом, для единичной записи мастеринг не выполняется, что бы там не утверждали. Под «мастерингом» единичной записи традиционно предполагается наложение либо маленькое изменение. Матёрость — слово, используемое музыкантами почаще пионерами для пояснения уровня владения инвентарем персонажа о котором идёт речь, а также просто для указания высочайшего уровня чего-либо.

Примеры: — «Гляди, это Паша, чрезвычайно матёрый барабанщик! Мачо-мастеринг — манера сведения, соответствующая для высокобюджетной поп-музыки, с внедрением огромного количества компрессоров и лимитеров, когда все громко, стерильно и вылизано. Звучит отменно, но мертво и скучновато. Официально именуется «тремоло-система» и разделяется на vintage либо страт хитро настроенная качает в обе стороны.

Броский пример — Jeff Beck и floyd rose тоже дозволяет движение в обе стороны. Также есть системы Bigsby , Kahler LP и т. Медь , медяшки — медные а поточнее латунные духовые инструменты с мундштуком, как то: труба, корнет, флюгельгорн, саксгорны, валторна, тромбон, туба. Саксофон, невзирая на то, что тоже железный, относится, тем не наименее, к древесным духовым инструментам — налицо соблюдение взаимоисключающих параграфов, а также то, что саксофон — тростевой, а не мундштучный инструмент.

Металзона — знаменитая гитарная примочка. Полюбилась почти всем тем, что кроме перегруза содержит в для себя гибко настраиваемый эквалайзер, что дозволяет «не отходя от кассы» получить хорошее. Микрокорж — синтезатор MicroKorg. Муг — марка знаменитых синтезаторов Moog, ранее разрабатываемых под управлением сейчас покойного Роберта Муга фактически, создатель первого концертного синтезатора как такового. Сейчас создают модификации старенькых моделей с пафосными бонусами типа неоновой подвсетки и блестящих крутилок.

Муги стоят чрезвычайно недешево, и иметь хотя бы один в студии очень почетно. Мультитрекер — программа либо устройство для и следующего дорожек. Мясо — твердый, насыщенный звук электрогитары. Мятал — шуточное заглавие стиля «альтернативных» групп наподобие P. Мегапопулярен у. Официально данный стиль называется «ню-метал». Еще мяталом именуют всякую музыку, в которой есть хотя бы намеки на перегруженную гитару.

К примеру, некие песни «Тату», Pink и иных. Несведенка — прямой итог без наложения каких-то эффектов либо выполнения каких-то мероприятий по улучшению свойства записи т. Ежели несведенка не вызывает тошноту — то запись считается неплохой.

Вообщем, ежели в несведенке вообщем можно что-то расслышать без компрессии — считайте, что подфартило. Овердаб — простой метод записи пары инструментов либо партий сразу. Записывается 1-ая партия, воспроизводится, совместно с её звучанием пишется 2-ая партия, и т. То есть запись каждой партии поверх всех прошлых. Овердрайв — перегруз гитарного сигнала, формируемый в предусилителе и контролируемый уровнем гейна. В отличие от «дисторшена», почаще всего выполняемого в формате транзисторной «педали», дает гитарному звуку наиболее объемную и насыщенную окраску.

Встречается как в виде функции комбо либо «головы», так и в виде напольного предусилителя. Огибающая — похоже на. ЛФО телепается само по для себя, а огибающая срабатывает от нажатия на нотку и от отпускания данной нам нотки. Принуждает один и тот же звук гудеть, щёлкать, бить, квакать — другими словами придаёт звуку форму. Отсечка — особенная схема распайки звукоснимателей-хамбакеров, позволяющая принудительно прекращать работу одной из катушек и, соответственно, превращать хамбакер в сингл.

Панк-рок — набравшая популярность разновидность рок-музыки в ых годах прошедшего века. За время собственного существования панк-рок значаительно воздействовал на развитие почти всех музыкальных жанров. Парнос либо парнус — вознаграждение ресторанным музыкантам за индивидуально исполненную для кого-то песню. Лабать на парнус — играться на заказ понравившиеся песни.

Пошел парнус — посыпались заказы. Алсо, на обозначает просто «заработок». Паттерн — как правило, маленькая 8 либо 16 нот, но не непременно , как правило, повсевременно повторяемая не непременно таблица с нотками. Упоминается традиционно как противоположность «piano roll» для представления нот. Электронная музыка практически на сто процентов строится из паттернов, как из кирпичиков.

Также паттерн может означать ритмический набросок. Он же пресет. Педаль — устройство с колотушкой для игры на бас-бочке. Алсо, жаргонное заглавие хоть какого напольного гитарного эффекта. Перделка — синтезаторный , состоящий из низковато звучащей.

Ежели перделка монофоническая и с легато, то выходит резина. Пила — волна типа saw в синтезаторах и , пилообразная волна. База типовых синтезаторных звуков. Без обработки звучит как зудение и жужжание. Пионер — начинающий музыкант либо музыкант-неумеха. Играться могут лишь. Также пионерами именуют dj-оборудование Pioneer. Питч — изменение высоты тона без конфигурации скорости воспроизведения.

Алсо, изменение скорости воспроизведения трека в dj-сведении. Плевалка либо Плевательница — поп-фильтр, устанавливаемый меж микрофоном и вокалистом для удаления «выстрелов» шипящих и глухих звуков. Поганка — тарелка русского производства, орудие пытки для барабанщиков. Crash это либо Ride — индифферентно, так как в русских ударных установках по умолчанию была всего одна тарелка. Заглавие происходит от наружного сходства со всем известным ядовитым грибом, а также из-за только поганого звучания.

В настоящее время, к счастью, практически не встречается, за исключением самых-самых пионерских групп в самой-самой глухой провинции. Состав сплава, из которого изготовлялись поганки, быстрее всего, строжайше засекречен, но можно представить в нём наличие как минимум 2-ух ингредиентов — фимозия и говния. Потрековая запись — вид студийной работы, при которой каждый инструмент пишется на отдельный музыкальный трек а ударные — на несколько треков, по числу ударных поверхностей.

Эталон в области, все остальное — от лукавого. Почаще всего потрековая запись пишется каждым музыкантом раздельно. Ежели же музыканты пишутся сразу, то это именуется. Примочка прима, примамулина — жаргонное заглавие напольной педали, реализующей один пореже — несколько эффектов. Протулз — Digidesign ProTools, , нечто, совсем недоступное нищебродам, ибо работает лишь с проф железом и зохавывает огромные вычислительные мощности.

Репбазы, немногим круче гаражных, считают своим долгом иметь у себя протулз, чтоб понтоваться возможностью проф записи но не очень громко, чтоб копирасты не услышали, ибо софт традиционно всё равно ворованный. Процессор , Проц — разной степени навороченности, умеющая быстро поменять режим работы и запоминать опции.

Заглавие происходит от «to process» — «обрабатывать». Пузочес — промежная стадия развития гитараста. Знает «Звезду по имени Солнце» и «Дым над водой». Пункер — музыкант, играющий в панк-группе. Как правило, в отечественной. Также — ироническое прозвище панк-музыканта либо фаната панк-рока вообщем.

Пылевокс — популярный русский аналоговый синтезатор «Поливокс». Считается русским клоном , невзирая на то, что схемы у их достаточно различные и даже различное количество генераторов. Но германские производители взяли его на заметку и выпустили раздельно фильтр от Поливокса — специально для модульных синтезаторов по образцам двухметровых шифанеров из х, даже с русскими подписями. Соответствующий мягенький синтезаторный звук, призванный заполнять собой всё, что осталось в звуковом диапазоне от других инструментов, и выделяющий гармонию.

Таковым образом, хорошо наруленный пэд придает звучанию песни фирменность. Возник в х вкупе с полифоническими аналоговыми синтезаторами как доступная подмена живой струнной секции. Аранжировки х состоят из различных пэдов. Дарк эмбиент состоит из пэдов чуток наиболее, чем вполне. Синтезатор, отвечающий нескольким требованиям: наличие секвенсора, возможность сделать собственные звуки, наличие хотя бы 1-го блока эффектов, проф аудио-выходы, расширяемость и гибкое управление по MIDI.

Также «интерактивными рабочими станциями» именуют дорогие и накрученные с автоаккомпанементом. Может включать в себя настоящий , и много ещё чего же, но основная «фишка» — секвенсер и разные средства «всё-в-одном» для сотворения записи с внедрением лишь одной данной железки. Традиционно чрезвычайно дорогие, и чрезвычайно томные.

Аппаратный либо программно-аппаратный многодорожечный рекордер со интегрированным микшером, обработкой, средствами монтажа, , и всего остального. Простой вариант Р. Расчёска — синтезатор почаще MIDI-клавиатура , вешаемый на плечо как гитара. Существенно пореже — хоть какой синтезатор. Были популярны в е годы у групп «New Order» и «Земляне», сейчас в почете у обществ, играющих синти-поп и нью-вэйв.

Полностью официально именуется «strap-on», что очень затрудняет ее поиск на интернет-аукционах. Также расческой некие электронщики именуют графический от TC Native Bundle за соответствующий вид интерфейса. Реактор — меганавороченный программный VSTi и DX синтезатор Native Instruments Reaktor с возможностью конфигурации не лишь фиксированных характеристик, но и внутренних модулей, позволяющий виртуально сконструировать фактически хоть какое электронное аудиоустройство. Синтезатор для синтезирования синтезаторов.

Ревер , реверб — ревербрация, эффект, имитирующий отражение звуковой волны от стенок помещения с следующей интерференцией, интерференцией, интерференцией, интерференцией, интерференцией… См. Резинки — тренировочная ударная установка из резиновых.

Также, неважно какая дешёвая электронная ударная установка. Ренойз — прогрессивный трэкер с обычным секвенсором. Программа работает с VST-плагинами и инструментами. Репа — репетиция. От этого слова образовано также слово «репбаза» — репетиционная база. Риг , Рига rig — повсевременно используемый тем либо другим музыкантом набор аппаратуры.

Груда синтезаторов и микшеров у электронщиков, педальки и усилитель у гитаристов. Ризон — программа Propellerhead Reason — пакет из пары синтезаторов, сэпмлеров, эффектов, драм-машины, секвенсера и т. При наличии определенных способностей дозволяет достичь впечатляющих результатов, но очень разочаровывает всех невыполнимостью подключения этих ваших плагинов позиция разрабов — в нашем пакете , и никакие плагины для вас не пригодятся.

Неважно какая дешёвая является ромплером. Суровые и дорогие ромплеры, к примеру , разрешают значительно редактировать и смешивать интегрированные звуки, а также докупать модули с новенькими сэмплами. Ротация — согласие радиостанции либо телеканала часто ставить композицию в эфир. Мы у вас возьмем в рот-ацию. Самовар — саксофон российского производства. В русские времена «самовары» производились в большей степени на Ленинградской Фабрике музыкальных инструментов.

Самоиграйка — дешёвый с автоаккомпанементом инструмент пробует «в тему» подыгрывать тому, что играет на нём человек , в большей степени компании Yamaha, или Casio. Употребляются лишь пионерами, симфоблэккерами, музыкантами и исполнителями российского шансона. Сансамп , он же комбосим — гитарные примочки, выдающие либо в обыденный бытовой усилитель звук, схожий на звук гитарного комбика. Вкупе с комбиком может употребляться как обычный «дисторшен».

Заглавие от известной педальки «SansAmp» дословно «без усилителя». Комплекс мероприятий по улучшению звучания приобретенной несведенки, а конкретно по приданию набору отдельных дорожек целостного и осмысленного звучания. Традиционно включает в себя регуляцию по уровню, обработку эквалайзером, компрессию, панорамирование, разведение по частотам, добавление пост-эффектов флейнджер, хорус и наложение реверба. Для того чтоб осознать сущность этих мероприятий, необходимо просто в этом разбираться, потому наиболее подробного описания не будет.

Ежели оно для вас жизненно нужно, то вы не туда пришли — на музыкальных форумах. Алсо, есть приблизительно таковая формулировка: «сведение — это создание баланса меж дорожками записи». Опосля сведения всех песен на альбоме их. Процесс наложения диджеем 1-го трека на иной для плавного перехода меж ними, чтоб прыгали всю ночь в режиме нон-стоп.

Свен — игрушка, в которой необходимо ебать овец. Алсо, сборное заглавие дешевеньких моделей наушников и колонок. Традиционно признак , но не постоянно. Седьмая Ямаха — она же Yamaha DX7. Мама фм-синтеза и таковой профессии как «разработчик пресетов». Убийца Муга и аналоговых синтезаторов предшествующей эры.

Сабж можно услышать во всех треках того времени, за компанию с Roland D и Korg M1. В противовес cинтезатору, который создаёт звук «с нуля» и может как угодно изменять его характеристики. Также семплером расовые называют хоть какой электронный звук и нередко именуют так клавишников. Гитары чрезвычайно не много, один семплер прёт». Синус — 3-ий из главных типов волн в аналоговых синтезаторах — синусоидная.

Звучит как мягенький писк, к примеру гудок в телефонной полосы. В эталоне вообщем не реагирует на фильтры. База трансовой. Время от времени служит плотной НЧ-основой синти-баса. Скрим scream — высочайший и чрезвычайно резкий вокал, переходящий в вопль и визг. Особенным шиком считается, когда вокалист идиентично отлично умеет петь как скримом, так и. Также именуют програмку Scream Tracker, популярную в начале х. Скрим-педалька — хоть какой тяжёлый предмет, роняемый на ногу вокалисту для получения.

По аналогии с педальками-примочками для электрогитары. Слайд — пореже «Слайдер». Хоть какой цилиндрический и железный вначале — горлышко от бутылки, да и на данный момент слайды из стекла либо керамики встречаются не пореже предмет, способный надеваться на палец левой руки для придания соответствующего «блюзового» оттенка звучанию при игре на акустике либо на соло-электрухе со слабеньким овердрайвом.

Употребляется в основном блюзовиками, ибо звучит невзъебенно в тон исполняемому стилю. Солоп — мужской половой. Из сленга стиляг, позже перебежало в жаргон музыкантов. Алсо, слово «солопофон» встречалось как другое заглавие саксофона либо «сучка» кларнета. Сонг — файл «проекта» в музыкальном редакторе либо секвенсере, в большей степени в. Сопли — он же «Зависон». Мелодический, нередко незапримоченный кусочек в песне. Нередко употребляется в противовес слову.

К примеру, «Сейчас играем два мясных квадрата, позже одни сопли, а позже опять два мяса». Соседи, петь по соседям — петь не по ноткам мелодии. Фальшивить, получать диссонанс см. Чем фактически хронически мучаются такие «звезды» как Ю. Шатунов, Б.

Супер-пила — supersaw синтезаторный звук из пары , играющих одну и ту же нотку, но немножко расстроенных по высоте тона, за счет чего же появляются так именуемые биения. Обычное трансовое соло ыми нотками — это конкретно супер-пила. Заглавие происходит от синтезаторов компании Roland к примеру JP , где под этот звук был изготовлен отдельный тип генераторов. Также данный звук называется «евролид» eurolead из-за повсеместного использования в электронных танцевальных стилях типа «евродэнс».

Сурлять — мочиться либо же просто ссать. Соответственно, сурло , с ударением на крайнем слоге, — моча либо же ругательный эпитет, применимый к чрезвычайно нехорошему пиву. Ваш паханок на коду похилял, а мы сейчас будем лабать джаз! Мы на данный момент слабаем минорный джиттербаг, а Самсик, наш гений, пусть играет, что желает. А на тебя мы сурляли, чугун с ушами!

Сустейн — продолжительность воспроизведения звука музыкальным инвентарем при его извлечении, как правило, у гитары. В классической ADSR огибающей — уровень, до которого падает громкость опосля прохождения стадий attack и decay. Табы — табулатурная запись партии традиционно гитарной.

Самым популярным редактором является Guitar Pro, а для — tuxguitar. Тапка — не так давно появившееся заглавие для продукции под торговой маркой Tapco которая на самом деле Mackie. Усовершенствованный вариант Бехрюнгера.

От аналогов различается тем, что умеет автоматом подгонять темп и синхронизировать треки, что в особенности нравится. Трекер — распространённый в прошедшем тип программ-музыкальных редакторов. Употреблялся в большей степени для озвучки компьютерных игр и демок. Включает в себя простой , который фактически издаёт звуки, и нотный редактор, совсем непохожий на сегодняшний обычный «piano roll». Крайняя «фича» до сих пор имеет массу сторонников и время от времени бывает вправду комфортной к примеру, для написания трансовых секвенций.

Были пробы скооперировать данную «фичу» с современными VST-инструментами и эффектами ReVisit, ReNoise , но судя по тому, что крайний из сколько-нибудь узнаваемых трекеров — Skale Tracker уже года три висит в состоянии бета-версии, данное направление музыкального софта умерло. Из живых сейчас можно вспомнить лишь Mad Tracker, который до сих пор обновляется, но до сих пор же является платным. Renoise — чрезвычайно даже фапабельный, а его стабильность и качество сведения — выше всяких похвал.

Так что трекеры еще не загнулись. Три блатных — гитарные аккорды Am, E, Dm. База всей блатной музыки и практически всего. Триггер — система из миди-станции и набора датчиков, дающая хоть какому барабанщику шанс прозвучать, как Майк Портной. Датчики, устанавливаемые на отдельные элементы ударной установки традиционно на рабочий барабан и бочку , «снимают» удары и преобразуют их в миди-сигналы.

Алсо, есть винрарная прога Drumagog, заменяющая звуки хоть какого ударного паттерна совсем хоть какой стук по хоть какому предмету на любые сэмплы. На трубке есть доставляющие дэмо с ударами по коленкам и кастрюлям. Триольки — неверное заглавие для ритма «восьмая — две шестнадцатые». За характерное ритмическое звучание, сходное со стуком копыт скачущей галопом лошадки, имеет также заглавие «тыгыдымский конь». А на самом деле — ритм «три нотки схожей продолжительности в одноq четверти», то есть не «восьмая — две шестнадцатые», а «три двенадцатые».

Триста-третий — знаменитый синтезатор Roland. Аналогичный звук из на октаву выше, hi-pass фильтра и стерео-эффекта именуется «мегавольт» либо «высокое напряжение». Тритон — Korg Triton типа «все в одном». Практически все аранжировки для отечественной попсы делаются на этом приборе, и его звучание так всем остопиздело, что черта «опять сплошной тритон» автоматом записывает композицию в категорию унылого говна.

Алсо, обширно распространенное в узеньких музыкальных кругах заглавие соответствующего музыкального интервала: шире кварты, но уже квинты ровно три тона — отсюда заглавие. Любим продвинутыми басистами за простоту выполнения при неиллюзорной кошерности звучания — при осознанном использовании, естессно.

Имеются легенды о том, что в Средневековье сей интервал называли "дьявольской квинтой" ибо дисгармония и запрещали. Естественно, почти все митол-группы юзают этот интервал повсеместно, ибо самый обычный метод нагнать мрачноты. Тру — запредельно нехорошая по всем характеристикам запись, как правило, в стиле, отдалённо напоминающем сплав.

Тыгдын-тыгдын сплав — см. Термин пошел от фонетической имитации бас-гитарных клише Стива Харриса, коими он пичкает каждую песню ансамбля Iron Maiden, являясь там басистом и паханом. Тын-тын — словесная имитация звука бас-гитары. Любимое издевательство расовых гитаристов над басистами.

Улучшайзер — общее заглавие звуковых эффектов, делающих звук наиболее броским, гулким, ясным и т. Как правило, предполагает под собой эксайтер, но не ограничивается лишь им. Употребляется в большей степени для перевоплощения унылого звука софтверных синтезаторов в нечто в высшей степени увлекательное. Неважно какая прилично звучащая запись, лишённая данной мульки, как правило будет звучать как через подушечку.

Применяется также в стальных и программных плеерах для наиболее прикольного звучания на нехороший аппаратуре либо при воспроизведении mp3 низкого свойства. Крайнее вызывает праведный гнев аудиофилов, но кого они, аудиофилы, интересуют? Умца-умца — презрительное обозначение простых барабанных ритмов в попсе.

Унисон — мощнейший, «жирный» солирующий. Технически — подвид монофонического режима аналогового моделирующего синтезатора, при котором несколько либо все доступные «голоса» генераторы играют одну и ту же нотку, но с маленький расстройкой по высоте тона исторически расстройка появилась из-за несовершенства аналоговой техники, но приглянулась благодаря прикольному звучанию.

Самый обычный вариант —. В доинтернетовскую эру этот термин также означал выполнение одной и той же партии различными инструментами либо голосами. Урал — гитара либо хоть какой иной извергатель звука, произведенный в. Наилучшим предназначением считается горение фтопке. Также Уралом можно Родину защищать см. Также встречается шутливо-ностальгический вариант Уралез — по аналогии с известной японской компанией — производителем музыкального оборудования.

Файда — заработанное лабухами в кабаке за целый день, то же, что и. В тюркских языках — «добро», «польза». Фанера напротив — имитация звучания живого выступления из студийной записи. По сущности некое количество фуза и. Ежели наложить ещё шум толпы и речи со сцены, от живого выполнения по звуку практически неотличимо. Фидбэк — так именуемая обратная связь, подача уже обработанного сигнала на вход эффекта совместно с начальным сигналом.

Обычный пример — , который на самом деле задерживает сигнал лишь один раз, а повторяемость реализована через фидбэк. Простой метод заслуги эффекта особо любим гитарными пионерами — врубить дисторшн лучше в положении «все ручки вправо» , и поднести гитару к динамику. Начинающие вокалисты добиваются эффекта, просто и непринуждённо размахивая микрофоном во все стороны лучше стоя под колонками , чем приводят звукорежиссёров в бешенство им же ведь позже пищалки на динамиках поменять.

Флайт — самые дешёвые и поэтому чрезвычайно популярные у электрогитары Flight производства Юго-Восточной Азии. Характеризуются совсем анекдотическими недочетами. Так, известен вариант, когда при установке на гитару очень толстых струн гитара сложилась пополам, так как её корпус был изготовлен из ДСП. Формат — жанровая политика клуба, лейбла либо радиостанции. Некие клубы кладут на формат и на одной сцене сейчас играют панк-рок, а завтра минимал техно. Фрутики , Фрукты — программа Fruity Loops сейчас.

Прошла длинный путь от простой драм-машинки до накрученного аудио-пакета. Считается конкретным УГ посреди звукарей отдельный холивар и нешколоты. Фуз — fuzz простой транзисторный перегруз, к примеру, подача очень мощного сигнала на вход звуковой карты. Кардинально различается по звуку от дисторшена и не так популярен.

По совместительству — 1-ый гитарный эффект вообщем был популяризован не кем-нибудь, а самим Хендриксом. Пример классического фузза: Rolling Stones — Satisfaction. Применяется время от времени совместно с эффектом хоруса, чтоб вынудить электрогитару звучать «электронно». Хамбакер humbucker — звукосниматель, построенный на 2-ух медных катушках заместо одной как в сингле. Вначале в одном звукоснимателе стали использовать две катушки с противоположно направленными полями магнитов, для того чтоб избавиться от обычного для синглов мощного фона.

Тем не наименее, популярностью такие датчики стали воспользоваться благодаря собственному основному «побочному» эффекту — хамбакеры в сопоставлении с синглами дают. Хардкор — музыкальный жанр, вышедший из панк-рока. От родителя различается еще большей скоростью, неистовостью и примитивностью. Лирика носит сходный с панк-роком нрав, но очевидно засорена лишней убежденностью в своей правоте.

Подача кардинально различается от классического панк-рока последующими обстоятельствами: невротичность, идейность, отсутствие креативного подхода к музыке, лирике и имиджу.

Скачать песню колосилась поле конопли и мака остатки стеблей льна конопли

Петлюра - Конопля скачать песню колосилась поле конопли и мака

Следующая статья тор браузер на ipad hidra

Другие материалы по теме

  • H тор браузер
  • Марихуана и семена
  • Браузер с тором на андроид hidra
  • 1 комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

    1 2